Буало-Нарсежак – Солнце в руке (страница 77)

В бессильной ярости Кларье бьет ногой по воздуху, повторяя про себя: «Надоело, надоело, надоело!» Потом столь же быстро успокаивается: поскольку они тут в клинике все как один психи, думает он, расположим их в порядке возрастания странностей. «В первую очередь возьмем Кэррингтона, несомненного филантропа с замашками тирана. Если я правильно понимаю ситуацию, он, сам того не зная, толкает свою дочь на крайности. Кто знает, не готова ли она на любые меры, лишь бы ускользнуть из-под его власти. И выходит, что среди подозреваемых номер один — Мод. А почему бы самого Кэррингтона не поставить в этом списке под номером два? Разве нельзя предположить, что он жаждет порвать со всем, что окружает его здесь, чтобы начать все заново и уже с другим персоналом? Так… кого же поставим под номером три? И сомневаться нечего — Аргу, ожесточенного собственным поражением (но прежде чем развивать дальше эту версию, прежде, конечно, хорошо бы убедиться, что доктор действительно потерпел фиаско в своих честолюбивых планах!). Номер четыре: Патрик Мелвилль, чистой воды анархист… Что касается сиделок, они в счет не идут, так как являлись в этой игре лишь марионетками в чужих руках. — Нить размышлений Кларье рвется, но он быстро соединяет оборванные концы новым поворотом мыслей и опять задумывается… — Черт побери, ему во что бы то ни стало нужно понять связи, соединявшие всех его персонажей! И кстати, ни одного положительного! Кэррингтон точит зуб против Мод. Мод сердита на Мелвилля (о чем красноречиво свидетельствует крошечный кедр, оставленный без внимания на коврике возле двери). Мелвилль ругает почем зря свою работу. Аргу принимает в штыки все на свете, что не относится к его универсальному эликсиру. И даже четыре девицы-сиделки настроены против всех умирающих, за которыми им приходится ухаживать ночь за ночью, до тех пор, пока несчастные не умрут. Ну что же, — думает Кларье, — пока всего этого недостаточно. Все эти мелкие проявления желчности лишены страсти, а мой тридцатилетний практический опыт давно меня научил, что только настоящая страсть рождает преступление. Каждый из моей четверки подозреваемых скован жизнью и замкнут в своем мире!

Насильственная смерть Антуана далека от настоящего преступления! Ведь ее механизм напоминает распрямившуюся пружину, и это скорее жест тоски, досады, дурного настроения, нежели продуманное действие жаждущего крови злодея. Мне бы лучше поручили расследовать какое-нибудь тонко задуманное и лихо совершенное убийство».

Кларье вздрагивает. Докатился! Он уже начал думать и говорить на манер Патрика. Но от правды не скроешься! Люди вязнут в тине нереализованной мести. Внезапно Кларье надоедает тупо сидеть на одном месте и чувствовать себя ни на что не годным. Он и не заметил, как стемнело. Включив светильник на потолке, комиссар вновь задумался, но уже над проблемой совершенно иного рода: чем заняться сегодня вечером. Может, отправиться в город? И тут же раздумал. Байе в восемь часов вечера — бррр!

— Ах, извините, господин комиссар! Я подумал, что кто-то забыл погасить свет.

Это Марсель, как всегда преисполненный трудового рвения, обходит свои владения. Он явно доволен, что встретил собеседника.

— Собачья погода! — говорит он менторским тоном. — Когда ветер с юга, тут совсем паршиво делается.

— Никак не пойму, когда вы отдыхаете? Куда и в какое время ни пойдешь, всегда на вас наталкиваешься!

Марсель напускает на себя скромный вид.

— А мне никогда не хочется спать! — объясняет он. — Это у меня после войны осталось. Я находился здесь, в городе, в 1944-м. И до сих пор ничего забыть не могу. Сколько доктор Аргу со мной ни возился, все напрасно. Почти никогда не сплю.

— И не устаете?

— Нет.

— А вам все это нравится?.. Обходы?.. Дежурство?

— Да, очень. Центр строился на моих глазах. Как и для господина Кэррингтона, клиника — мой дом. А сами знаете, стоит к чему-то привыкнуть, как…

— Мне говорили, что вы не прочь поболтать во время ночного дежурства с сиделками!

— О, господин комиссар, это неправда! Я люблю смотреть на наших молоденьких медсестер, но далеко это никогда не заходит. Откуда у меня свободное время? Мне ведь все уголки обойти надо, а тут такая прорва коридоров! А потом, за всем еще проследи! У нас ведь есть больные, что вставать иногда могут, так за ними глаз да глаз нужен! Я уж не говорю о тех, кого хлебом не корми, дай только по коридорам пошастать.

— Кто, например?

— Мадемуазель Мод частенько бродит. Мучается, бедная девочка! Только не говорите ей об этом!

— Разумеется, нет. Меня это не касается.

— Но встречаются и такие, что вроде лунатиков, таких я нежненько под ручки и спать укладываю.

— Но ведь есть, наверно, в клинике специальная медсестра, которая вам должна помогать?

— То есть, то нет, по-разному. Людей не хватает. А работяга Марсель всегда на подхвате. Патрон мне хорошо платит! Жаловаться грех! Мало кто это знает, господин комиссар, вам скажу, в таком центре, как этот, самая страшная болезнь — бессонница. Тебе больно, а заснуть никак не получается, несмотря на все микстуры, лекарства и все прочее. По ночам я иногда нахожу наших пациентов, которые, как ребятишки, украдкой курят в туалете. Ну, посердишься на них, а без этого нельзя! Бывает, некоторые плакать начинают, когда я у них сигареты отберу. Разве я ночным сторожем работаю? Нет, я сестра милосердия, вот как меня называть надо. Ладно. Это я шучу. Вы уходите, господин комиссар? Тогда я свет потушу. У них тут у всех просто мания какая-то повсюду лампы зажженные оставлять.

— Это вы, я полагаю, прибрали мою новую комнату?

На лице Марселя изобразилось огорчение.

— А я им тогда говорил, что не годится такая клетушка для такого человека, как вы. Но ничего другого не нашлось. Сейчас слишком много людей в клинике. А сейчас вам получше будет. Я все ваши вещи аккуратненько, как мог, собрал и отнес. Через час, как только полковника Марея похоронят, мы вам и телефон подключим. А у него хорошая комната, все есть, чтобы гостей принимать.

— Если я правильно понял, — воскликнул Кларье, — я займу комнату умершего?

— И чего такого! — протестует Марсель. — Я успел и почистить там, и комнату как следует проветрил. Так что не беспокойтесь. Однако я вам советую, перед тем как спать будете ложиться, снотворное принять, потому как ваш сосед справа балует иногда. Это бывший баритон из Тулузы. Голосок у него до сих пор о-го-го!.. Потом расскажете… Он страдает болезнью Алзхеймера и не всегда хорошо соображает, что делает. Но привычка выступать осталась! Как говорится, вторая натура. Время от времени ему мерещится, будто его на бис вызывают. Вот ему и приходится выходить к публике, раскланиваться… но всегда в одно и то же время, между одиннадцатью и полночью.

— Да ничего страшного, пусть выходит к своей публике, пусть раскланивается, мне это нисколько не помешает!

— Да, но иногда ему приходит в голову, что нужно бисировать… Обычно он исполняет арию из «Кармен». Или же какую-нибудь ахинею понесет…

— Да, я понимаю, — сухо прервал своего собеседника комиссар. — Ну что ж, если он меня разбудит, тоже отправлюсь гулять по коридорам этой странной клиники.

То ворча, то улыбаясь, Кларье вернулся к себе на чердак. Телефон еще не подключили. От нечего делать комиссар переставил столик на другое место, тот начал немного качаться, потом, отдернув занавеску в цветочек, проверил, хорошо ли работают краны рукомойника, поиграл немного моделью пульмановского вагона (чтобы открыть дверцу стоявшего за ним шкафа, нужно отодвинуть вагон в сторону), а в завершение стукнулся головой о фарфоровый абажур лампы. Ругнувшись для проформы — чем долго ворчать, лучше вздремнуть немного, — Кларье наконец тяжело опускается в широкое кресло, которое Марсель откопал Бог знает где! Скорей бы полковник Марей добрался до места назначения!

Кларье настолько устал от всего увиденного и услышанного за день, что, когда пришла пора ужинать, не нашел в себе сил спуститься в столовую. Он дает себе слово завтра же посидеть в ресторанчике «Отважный петух», адрес которого ему дал дивизионный бригадир, а сам звонком вызывает дежурную медсестру, в конце концов, он имеет право требовать, чтобы о нем позаботились. Ждать ему пришлось две-три минуты, не более. Раздался стук, дверь открылась, и Кларье не удержался от удивленного возгласа: «Как? Опять вы!»

На пороге стоял Марсель, любезный, улыбающийся.

— Чего-нибудь не хватает?

— Нет, все великолепно! — говорит Кларье. — Но мне хотелось бы немного поесть. Можно где-нибудь отыскать бутерброд?

Марсель весь расцветает от счастья и тотчас рвется услужить:

— Все, что угодно, господин комиссар. Вам повезло. На госпожу Галлардон дю Мюрай, что у нас на втором этаже, напал вечный голод. С той поры, как потеряла дочь, ест без остановки. Все, что под руку попадется! Доктор Мелвилль, — он ее лечит, — говорит, что это у нее стресс так выражается. Я чего слышал, то вам и повторяю. Сам я в таких вещах ни фига не смыслю. Зато хорошо вижу, как она жрет, настоящая саранча! У нее в палате буфет всегда битком набит всякой всячиной: тут тебе и курочка, и пирожные, и бутерброды. Доктор думает, что, если у нее перед глазами всегда будет много еды, она успокоится и в норму войдет. А пока этого не случилось, все лишнее нам достается. Так что можете не стесняться! Вам курочки принести, белого мясца? Или свининки? Лично я советую вам поесть паштетика из гусятины! Госпожа дю Мюрай сама-то паштет в рот не берет, потому что дочка ее, покойница, его очень любила, а это немного портит бедняжке аппетит. Вот почему ее в основном гусиным паштетом и снабжают: так доктор велел. Коли дело не пойдет, придется лечить гипнозом, всякие там махинации перед глазами делать.