Буало-Нарсежак – Солнце в руке (страница 69)
Кларье тычет пальцем в сторону сиделок и властно командует:
— Никому из вас уходить не разрешается!
После чего, чувствуя на себе их испуганные взгляды, пересекает комнату и подходит к телефону:
— Алло? Старшая медсестра? Я отправляю вам четырех подозреваемых. Последите за ними. И не разрешайте покидать помещение.
К Моник снова вернулось хладнокровие.
— Сразу видно, что вы плохо знаете господина Кэррингтона, если полагаете, будто он позволит так обращаться с нами. Он никому не разрешает вторгаться в его дела и обязанности. У нас тут как в посольстве.
Кларье тотчас пожалел, что бросил курить. Сигарета в такой момент придала бы ему больше авторитета, а то разве сравнишься с полновластным хозяином клиники!
— Ладно, все могут быть свободны, кроме Моник, — заявляет Кларье сиделкам. — С ней мне надо еще поговорить. Итак, когда дежурила Вероник, к ней заходил ночной сторож. Вы сказали, что ему нравятся молоденькие и что он крутился вокруг новенькой сиделки. А вокруг вас?
— Случалось. Он частенько так подгадывает свой обход, чтобы пройти мимо нашей комнаты в тот самый момент, когда я одеваюсь, а Вероник раздевается. А поскольку у нас в клинике достаточно жарко, то под блузкой порой ничего и нет. А работа Марселя позволяет ему входить куда угодно и когда угодно.
— А с двумя другими сиделками тоже такие истории происходят?
— Нет! С госпожой Ловьо этот номер не пройдет. Но с Валери — да. Когда ему в голову стукнет.
— Еще один вопрос: он мог трогать капельницу?
— Ни в коем случае! По крайней мере, когда мы дежурим, нет!
— Но ведь не только вам поручается сидеть по ночам.
— Практически только нам. Да мы уже привыкли, за исключением новенькой. А потом еще дополнительные часы дают. И платят хорошо.
Первоначальная враждебность Моник постепенно уступила место желанию поболтать!
— Уверяю вас, господин комиссар, — сказала она, слегка наклонившись к собеседнику, словно стараясь его соблазнить, — я совершенно невиновна. Разве я могла бы сама разобраться в нужном количестве раствора, сколько там чего… Так ведь?
— А привычка? — отозвался Кларье. — Вы небось можете все определить на глазок.
— Вовсе нет. В бутылке не всегда находится одна и та же жидкость. Иногда она жирная и течет медленно. Иногда она пожиже будет. Регулировкой стока в капельнице всегда занимаются или доктор Аргу, или госпожа Гильвинек…
Кларье сохраняет как можно более серьезное и спокойное выражение лица, делая вид, будто ничто в этом деле уже не в силах застать его врасплох, однако в душе он вынужден признать, что эта деталь от него ускользнула. А это вовсе не такая уж малозначительная деталь! Надо будет разузнать у опытных людей, что за жидкость была в бутылке Антуана, жидкая или вязкая.
Да нет, ерунда, в любом случае каждая бутылка рассчитана на два часа! Так что, если вдуматься, эта деталь ничего не меняет!
К комиссару быстрым шагом подходят два вызванных им инспектора. Кларье оставляет им Моник и на прощанье подбадривающе машет ей рукой.
Самое время последовать совету доктора Мелвилля и бросить взгляд на банковские счета сотрудников клиники! Однако Кларье неожиданно подстерегает неудача, бухгалтер доктора Аргу, одетый в белый халат, как если бы его кабинет являлся частью операционной, категорически отказался что-либо ему показывать.
— Поговорите с доктором Аргу.
— Да что вы в самом деле, — взрывается Кларье, — я ведь не прошу у вас ничего невозможного.
— Поговорите с доктором.
Комиссар тычет ему под нос полицейский значок.
— Послушайте! У меня нет времени тратить на разговоры. Я нахожусь в клинике с официальным заданием.
— Я искренне сожалею, но ничем не могу вам помочь. Поговорите с доктором!
Бухгалтеру клиники лет шестьдесят. На голове у него шапочка на резинке с голубым козырьком. Благодаря карточке на груди Кларье узнает фамилию упрямца:
— Это невероятно! — слышит Кларье. — Да я снова повторяю тебе, что это был самый обычный физиологический раствор! Он очень быстро всасывается в кровь. И не говори мне о том, что четыре литра жидкости могли бесследно кануть! Это уже из области фантастики! Мне необходимо как можно быстрее получить от тебя все результаты. Да ты что, я и не думаю подвергать сомнению твои методы. Но поставь себя на мое место!.. Четверть литра раствора в час не может так просто взять да исчезнуть. Спасибо. Да. Еще раз спасибо.
Заметно обескураженный, доктор Аргу медленно кладет на рычаг телефонную трубку.
— Мне только что сообщили результаты вскрытия! — едва ли не шепчет он. — И я отказываюсь что-либо понимать. Врач ничего не нашел. Мы прекрасно знаем, что капельница работала с десяти часов вечера, ну, допустим, до четырех часов утра, так что в целом получается, что больной должен был получить примерно четыре литра физиологического раствора. Не так ли? Тут и думать нечего! Пусть я, допустим, потерял рассудок или грежу наяву, но ведь четыре ночные сиделки могут подтвердить все вышесказанное. Хорошо. И что мы имеем? А то, что капельница работала без остановки в течение шести часов и не оставила никаких следов раствора в теле Антуана. С одной стороны, мы влили четыре литра жидкости! А с другой стороны, нам говорят: ничего нет! Каково! Это уже по вашей части, комиссар, разбирайтесь, вам и карты в руки! Если что-нибудь поймете, дайте мне знать. А мне, видимо, пора подавать Уильяму прошение об отставке!
— Погодите, а что именно мог отыскать врач при вскрытии? Я в этом деле полный профан, и мне кажется, что какая-то более или менее значительная часть влитой в организм жидкости должна была где-то скопиться. Я ошибаюсь?
— Разумеется, да! Организм впитывает раствор, как любую другую пищу. Но наличие раствора должно легко обнаруживаться при анализе крови. А тут ничего! Состояние сердца и легких показывает, что смерть наступила внезапно, вследствие отека легких. Бедный Антуан был сердечником. Недавно перенес небольшой инфаркт, вот почему мы все так носились с ним. И потом — раз и все! Роковой спазм сердечной мышцы. Но что удивительно: ни малейшего следа химического воздействия, такое впечатление, будто и не было никакой капельницы.
Немного подумав, Кларье приходит к очевидному выводу:
— Кто-то перекрыл доступ жидкости.
— Это совершенно невозможно, — стонет доктор. — Когда Валери уступила место госпоже Ловьо, аппарат работал. Иначе она бы немедленно предупредила госпожу Гильвинек.
— Она обманывает!
— Как? Вы хотите сказать, что…
— Ничего я не хочу сказать. Я просто констатирую факты. Вскрытие говорит: «Следов раствора нет». Сиделка заявляет: «Аппарат работал отлично». Вы согласны, что у судебно-медицинского эксперта нет причин говорить неправду? Вот и получается, что сиделка обманывала нас.
— Но посудите сами! — сердится Аргу. — Если, по-вашему, Валери лжет, то вместе с ней должна лгать и госпожа Ловьо, ведь она тоже заявила, что не заметила ничего необычного. Но ведь она же видела собственными глазами, как стекала жидкость!
— Нет!
— Как нет?! Вы забыли, что в конце дежурства она заменила пустую бутылку на полную. Да и пришедшая Моник тоже видела, как та этим занималась!
— И она лжет!
— Послушайте, комиссар, давайте говорить серьезно. Мы имеем свидетельские показания Валери, госпожи Ловьо и Моник! Мало того, Вероник заметила, что капельница перестала работать. А это означает, что раньше она работала!
— Нет.
Доктор медленно проводит обеими руками по лицу и растерянно смотрит на Кларье.
— Я полагаю, вы смеетесь надо мной? — почти шепотом произносит он. — Если поверить вам, то выходит, будто бы четыре моих работника, которым я в полной мере доверяю, меня обманывают. Объясните тогда — зачем? Признаться, я ничего не понимаю. Если следовать вашему ходу мысли, речь идет о заговоре! Четыре сиделки сговорились между собой! Неужели вам кажется реальным, что три наших самых опытных сиделки выбрали именно ту неделю, когда новая девушка-практикантка дежурила в самую трудную смену с четырех часов до шести часов, чтобы пригласить ее участвовать уж не знаю в какой афере?