Буало-Нарсежак – Солнце в руке (страница 49)

И вот он наконец появляется, подняв вокруг себя небольшой водоворот. Рука у него высоко поднята в знак победы. В знак богатства. В знак счастья. Армель плачет. Она знает правду.

Я все пишу. Я пишу. У меня нет друга, кроме этой тетради. Я была уверена, что мы все поступили неосторожно: Ван Лоо — потому что это он заставил Жана-Мари; Жан-Мари — потому что позволил Ван Лоо увлечь себя; я сама — потому что в очередной раз пошла у него на поводу. Все пошло не так. Все пошло не так, как надо. Жан-Мари храбрится. Он старательно скрывает свое недомогание, но разве можно скрыть внезапные приступы резкой боли? И паралич горла, который он пытается спрятать за неловким кашлем? Да, пока это быстро проходит, но я же вижу, что в эти краткие минуты он теряет способность говорить. Есть и другие симптомы, при виде которых врач задумчиво скребет в затылке. Он отозвал меня в сторонку.

— Скажите честно! Он опять нырял? Я должен знать.

— Да. Он во что бы то ни стало хотел продолжить поиски.

— Он что, рехнулся? Подождать он не мог? И почему вы не сказали мне сразу? Его надо было немедленно отправить в Лориан. У них там есть специальное оборудование для лечения кессонной болезни. А теперь…

— Уже ничего нельзя сделать?

— Что я вам могу сказать? Я не знаю. Паралич может прогрессировать. Его надо обязательно отправить в Лориан и обследовать. Срочно, понимаете, срочно!

Его увезли. Ван Лоо в ярости — это бросается в глаза. В этом он весь. Такие типы, как он, всегда готовы свалить ответственность на кого-нибудь другого.

— Если бы вы хоть чуть-чуть подумали, вы бы догадались забрать у него золотую монету! Тогда еще можно было бы… Ну да, тогда вы сами могли бы пойти в жандармерию и рассказать про грузовик. Но без этого доказательства вас и слушать не станут!

Он как ошпаренный крутится на месте. Я мечусь между ним и теткой, которая ничего не понимает и дает идиотские советы вроде припарок с льняным семенем или настоя огуречной травы. Жизнь становится невыносимой. Каждая минута превращается в ком земли, брошенный на могилу надежды. Пятьсот миллионов коту под хвост! Ничего не скажешь, налет наоборот: вор добровольно отдает награбленное. Ситуация настолько абсурдна, что я не выдерживаю. Отозвав Ван Лоо в сторонку, я заявляю ему самым решительным тоном:

— Я иду!

— Куда еще?

— В жандармерию! Я все им расскажу. Возможно, они сочтут меня ненормальной, но все-таки кого-нибудь пошлют.

Ван Лоо недовольно морщится.

— Подождите! Жан-Мари скоро вернется. Рассказ должен исходить от него.

— А если ему станет хуже?

Неожиданно Ван Лоо охватывает злоба.

— Еще чего не хватало! Я допускаю, что он мог поступить неосторожно, но не настолько, чтобы превратиться в инвалида!

Это слово вырвалось у него против воли, но что же делать, если и меня терзают те же самые мысли! И потому я сама начинаю кричать:

— Это все вы! «Скорее, скорее! Надо спешить!» Можно подумать, за вами гонятся!

Он хватает меня за руку.

— Что вам известно?

— Ах, так значит, вы что-то скрываете?! И отпустите мою руку! Ну и манеры…

Он стареет прямо на глазах. Лицо его как будто сморщивается, увядает, а черты искажаются.

— Идемте в кабинет, — выдыхает он. — Есть разговор.

В кабинете он запирает дверь на ключ, подходит ко мне и кладет руки мне на плечи.

— Меня ищут, — говорит он.

— Кто? Полиция?

— Нет. Если бы это была полиция, я бы не боялся. Золото… Золото, которое лежит сейчас на дне озера — и как я мог поддаться на такую глупость! — четыре месяца назад было украдено четырьмя налетчиками при его перевозке в Обань. Об этом писали во всех газетах. Они остановили грузовик. Двоих конвоиров связали — их потом так и не нашли. Но что вы думаете, так легко пустить в ход кучу золота? Нужен надежный посредник!

— Вы! — говорю я.

— Да, я.

— Вы — скупщик краденого.

— Я — коммерсант. Да! И можете сколько угодно бросать на меня презрительные взгляды. Я никогда не был участником ни одного акта насилия. Мне приносят ценности — деньги и украшения — и я превращаюсь в их сторожа. Как винодел шампанское, я прячу их в погреб. Обычно через год товар может быть пущен в продажу. Вы же понимаете, жизнь идет, громкие дела забываются, потому что им на смену приходят новые, не менее громкие. И тогда я могу без всякого риска извлечь их из тайника. Конечно, это немного необычная профессия, но все-таки это прежде всего — профессия.

Тут он понижает голос.

— К несчастью, на этот раз мои клиенты заартачились. «Слишком опасно… Слишком дорого…» Я прощупал почву в Швейцарии, в Бельгии, в Голландии, даже в Лихтенштейне и в Монако… Все без толку. Всюду я слышал одно и то же: «Приходите после того, как будет снят таможенный барьер». И в конце концов я сказал себе: «Тем хуже для вас! Я оставлю это золото себе. Я выгодно помещу его и смогу уйти на покой!»

Ван Лоо понемногу оживляется, в его голосе появляется взволнованность, как у уверенного в своей правоте адвоката.

— Вы легко можете догадаться, что случилось потом, дорогая Армель! Четверо бандитов начали требовать у меня отчета. В их мире вращаются люди особого сорта. Они храбрые и ловкие, но ничего не смыслят в коммерции. И мне пришлось срочно искать себе надежное убежище. Поставьте себя на мое место! И что же? Лучше вашего уголка я не нашел ничего! Ведь мне нужно было спрятать товар и спрятаться самому! Мало того, если бы мне удалось организовать здесь небольшую компанию и встать в ее главе, я создал бы механизм, который начал бы делать деньги сам по себе… Но… но… Мне нужен был человек, который верил бы мне…

— Жан-Мари?

— Да, Жан-Мари! А сейчас он вдруг уплывает у меня из рук! Надеюсь, он поправится. К сожалению, я должен спешить, потому что знаю, что четверо моих бандюг активно ищут меня, и если они пронюхают, где я, нам всем конец! Они просто не дадут мне времени объяснить, что я работаю в общих интересах!

— Вы тоже по-своему смелый человек!

— Признаю, по отношению к вам я вел себя не так, как следовало. Но меня смутило ваше сходство с женщиной, которую я знал когда-то. Я вам почему-то сразу поверил.

— И чего вы теперь от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы вместо Жана-Мари рассказали про затонувший грузовик, раз уж сам он не в состоянии это сделать. Подумайте, ну кто усомнится в вашей добросовестности? Вы просто расскажете все то, что должен был рассказать Жан-Мари. Ведь нам важно одно: чтобы они выслали сюда специалистов, которые, увидев первый слиток, решат: продолжать поиски необходимо. Как только первый мешок с золотом будет извлечен на свет божий, можно считать, что операция по спасению клада началась, и нам уже делать ничего не придется. Все может произойти очень быстро. Но если вы хотите меня погубить — а заодно погубить и всех нас, потому что мы с вами теперь связаны, — что ж, тогда не предпринимайте ничего! Только Жан-Мари никогда вам этого не простит!

Вот этот последний аргумент и решил дело.

Глава 11

Я наивно полагала, что стоит мне заявить: «Я — Армель де Кермарек», как все станут слушать меня разинув рот и сейчас же забегают. На самом деле они разве что в лицо не обозвали меня полоумной!

— Признайтесь, вы сочинили эту историю! Немецкий грузовик на дне озера! И никто никогда о нем не слышал!.. Золотая монета! Ну, хорошо, покажите хоть ее. Ах, она у приемного сына Ронана! Вы полагаете, что он носит ее на груди как медальон? Весьма занимательно! А что это доказывает? Да-да, что? Мы охотно поверим вам, мадемуазель, но прежде чем заставить бегать все управление, следует предъявить доказательства. Пока мы располагаем только вашими словами. Да-да, ваша тетушка, которой девяносто три года, сохранила прекрасную память. Мы нисколько в этом не сомневаемся. Но согласитесь… Итак, этот парень, Жан-Мари Ле Юеде, три дня назад поступил в клинику в Лориане. Чем он болен? Вы говорите, это кессонная болезнь? И получил он ее, когда пытался самостоятельно найти то, что вы называете кладом? Хорошо, давайте позвоним в клинику. Если его рассказ совпадет с вашим, тогда, быть может, у нас появится хотя бы отправная точка. Алло? Клиника Святой Анны?

Я стараюсь передавать лишь самое главное, но это у меня плохо получается, потому что каждое слово из того разговора сидит в моей памяти как заноза. Все, абсолютно все поворачивается против меня.

— Клиника? Господин Ле Юеде не в состоянии говорить. Тяжелый случай кессонной болезни. Прогноз неутешительный… При этих словах я едва не разрыдалась прямо перед чиновником, который меня расспрашивал. Он стал меня успокаивать и извиняющимся тоном сообщил, что назначение в Мюр-де-Бретань получил совсем недавно. Раньше он жил в Орийене и еще не успел хорошенько познакомиться ни с нашими краями, ни с их обитателями. Но он проведет расследование. Ведь в конце концов событие такого масштаба, пусть и сорокалетней давности, не могло не оставить следа.

— А как по-вашему, мадемуазель, на какую сумму может потянуть это ваше сокровище? Около трехсот миллионов?

И тут я поняла, что упустила свой последний шанс. Что мне стоило сказать: миллионов тридцать или сорок! Наверняка этот человек примерно в такую сумму мог оценить размер возможного трофея. Но триста миллионов! От этой цифры на него повеяло чем-то фантастическим, чем-то из области местных легенд, населенных гномами и феями. Он бережно проводил меня до лестницы, а когда я попросила его сохранить наш разговор в тайне до возвращения Жана-Мари, он, не в силах скрыть иронии, ответил: «Будьте уверены, мадемуазель, мне и в голову не придет кому-нибудь пересказывать вашу историю!»