Буало-Нарсежак – Лица во тьме. Очертя сердце. Недоразумение (страница 56)
И чтобы побудить его решиться, она поцеловала его в висок.
— Можно подумать, что я должен выпрашивать за что-то прощение, — проворчал он.
— Как знать, может, и должен.
Она подтолкнула его, держа за плечи, и закрыла за ним дверь. Лепра стал играть, сначала как автомат, потом все больше увлекаясь и светлея душой. Когда им завладевала музыка, он ощущал, что в нем нет злобы, знал, что не он виноват в случившемся… и вообще, ну да… остальное касается Евы. Его дело играть, а не отвечать на допросах. В конце концов он просто забыл о Еве и вздрогнул, когда она дотронулась до его локтя.
— Ты великолепен, — шепнула она ему на ухо. — Волей-неволей тебя приходится любить.
— Увы! — пошутил он.
— Увы, — серьезно повторила она. — Продолжай. Я иду к парикмахеру. Встретимся в «Мариньяне», вместе пообедаем.
Она ушла, он был не прочь остаться один. Он импровизировал одной рукой… и сразу подумал о Фожере. Он играл на инструменте Фожера. Не в этой ли самой комнате Фожер записывал пластинки? Неужели этот кошмар никогда не кончится? Он поднес к губам сигарету, и в эту минуту раздался звонок. Почта! Ладно. Это час, когда ее приносят. Придется открыть. Откуда этот внезапный спазм, прилив крови к лицу? Лепра отбросил сигарету, вышел в прихожую. Консьержка передала ему стопку писем и газет.
— Подождите… Есть еще бандероль.
Лепра узнал бумагу, почерк, почтовый штемпель… Господи! Да это какой-то фарс, ведь Мелио мертв. Прижав бандероль к груди, еле ступая, как человек, которому вспороли живот, Лепра вернулся в гостиную. Стены ходили ходуном. Он положил свою ношу на стол и сел. Хриплый звук его собственного дыхания в тишине комнаты еще увеличивал его ужас. Нет, это невозможно, или что-то в мире сошло с катушек. Мелио мертв, Лепра точно известно, что он мертв. Бандероль была совершенно такая же, как предыдущие, такая же безобидная, безвредная с виду. Лепра не смел шевельнуться. Если бы Ева была здесь!.. Но он один. Один наедине с Фожером!
Он пошел в кухню за ножом, но все же еще колебался, настороженно глядя на пакет, словно ему предстояло защищать от него собственную жизнь. Наконец резким взмахом ножа разрезал бечевку и обертку. Извлек из картонной коробки пластинку. Колени и ноги у него стали ватными, веки обжигал пот. Фожера нет, Мелио нет. И эта пластинка!.. Он поставил ее на проигрыватель, приподнял звукосниматель и подарил себе минуту отсрочки — ровно столько, сколько понадобилось, чтобы закурить сигарету, наполнить легкие дымом. Он постарался придать своей позе больше достоинства, мужественности. Ему казалось, что на него смотрят, его оценивают. Потом он включил проигрыватель и стоя, кулаки в карманах, стал ждать.
На этот раз Фожер приступил прямо к делу.
— Ева, любимая… У тебя было много дней на размышление… Уверен, что ты все обдумала… Конечно, сейчас ты не одна… Вы слушаете меня вдвоем… Но малыш Лепра не в счет… Я обращаюсь к тебе… Я написал письмо прокурору.
Голос умолк. Лепра, наклонив голову, ждал удара, как животное, приведенное на убой. Фожер кашлянул. Наверное, он курил в эту минуту одну из своих маленьких едких сигар и стряхивал пепел.
— Я мог отправить это письмо, не предупредив тебя, — вновь заговорил Фожер. — Но ты часто укоряла меня в неискренности. Поэтому я не хочу ничего от тебя скрывать. Вот текст письма:
Господин прокурор!
Когда Вы получите это письмо, я буду мертв. Я обвиняю в моей смерти мою жену. Может, она содействовала ей, может, просто ей не помешала. Но моей смерти она желала давно. Когда Вы ее допросите, она все Вам расскажет. Я хорошо ее знаю. Она охотно воспользуется этой возможностью Вас поразить. Она согласилась бы принять мученический венец, лишь бы это произошло прилюдно. К несчастью, меня она уже давно не может поразить, и это-то и непоправимо. Если я требую правосудия, то только для того, чтобы последнее слово осталось за мной. Я знаю, это мелко. Но я все еще ее люблю, и моя жалость ее бы оскорбила.
Примите уверения и прочее…
Фожер сделал короткую паузу. Лепра, затаив дыхание, следил за поблескивающей пластинкой. Но худшее было еще впереди.
— Письмо это, — продолжал Фожер, — будет отправлено через неделю. Ты можешь воспользоваться этой неделей, чтобы жить, заниматься любовью или готовиться к защите — по твоему усмотрению. Уверен, что ты найдешь красивое решение. Жаль, милая моя Ева, что мы не смогли столковаться. Но я на тебя не сержусь… слышишь… больше не сержусь… Прощай… Ева…
Лепра все еще вслушивался. Он понял, что это конец, что Фожер никогда больше не заговорит. И все же он не останавливал проигрыватель. Наконец пластинка замедлила ход, потом блики на ней застыли. Комната вокруг Лепра начала приобретать свой обычный вид. Он увидел рояль, цветы в вазе, кресла, пепел от своей сигареты на ковре и снова пластинку, больше уже не крутившуюся. Что-то похожее на рыдание перехватило ему горло. Он тяжело опустился на табурет, сдвинул ладони. «Зачем я встрял между ними? — подумал он. — Неделя… Еще неделя… А потом!..»
И вдруг ему захотелось увидеть свет солнца, услышать шум жизни других людей. Он вбежал в спальню Евы, еще пропитанную влагой вожделения и сна, умыл лицо, причесался, прошел через гостиную. Черная сверкающая пластинка была похожа на свернувшуюся кольцами змею. Лепра бесшумно вышел в прихожую
В полдень Лепра вошел в «Мариньян». Ева его ждала.
Она издали помахала рукой в знак приветствия. Он сел против нее.
— Ты плохо выглядишь, — заметила она с затаенным задором в голосе. — Ты переутомился!
Лепра пытался читать меню, но буквы дрожали, слова казались бессмысленными: говяжье филе… фирменное рагу… сердце по-шаролезски.
— Цыпленка, — сказал он машинально.
Ева отобрала у него меню.
— Жан… что с тобой?
— Ничего… Со мной ничего… Будем считать, что я немного устал.
Ева смотрела на него, и никогда еще ее глаза не были такими ясными, не лучились такой влюбленностью.
— Странный ты мальчик, — продолжала она обиженным, чуть надтреснутым голосом, который так проникновенно пел о неудачах и о разочарованиях. — Всё у тебя недомолвки, все тайна… Неужели ты не можешь хоть однажды высказаться до конца?
— Ну что ты наконец хочешь, чтобы я сказал?
— Ты уверен, что тебе нечего мне сказать?
Он схватил графин, наполнил стакан водой и осушил его, не утолив жажды. Потом жестко взглянул на Еву, рассчитывая силу удара.
— Ты права, — пробормотал он. — Мне надо тебе кое-что сказать.
Ему показалось, что лицо Евы сжалось, застыло, стало похожим на гипсовую маску.
— Только что пришла последняя пластинка.
Метрдотель почтительно склонился над их столиком.
— Вы уже выбрали?
Ева отослала его движением руки.
— Бедный мой малыш! — сказала она.
IX
Пластинка остановилась. Опершись подбородком на руки, Ева молчала. Лепра расхаживал от рояля к двери и обратно. «Я уже приобрел походку арестанта, — думал он. — Еще усилие, и я освою арестантские мысли». В изнеможении остановившись позади Евы, он на секунду оперся о спинку ее кресла.
— Ну… что скажешь?
— Удивительный это был человек, — сказала она.
— Псих! — закричал Лепра. — Псих! Надо быть совершенным психом, чтобы придумать такие каверзы!.. Ева…
Ева запрокинула голову, чтобы посмотреть на Лепра.
— Ева… ты думаешь, этот… этот фокус будет разыгран до конца?
— Мелио мертв, — сказала Ева, — однако пластинка пришла. Не вижу, почему бы письму не прийти к прокурору.
Этот маленький рот, двигавшийся выше глаз, это перевернутое лицо, ставшее вдруг чудовищным, непонятным… Лепра отошел в сторону…
— Я сам, — вздохнул он, — сам чувствую, что свихнулся… А ты как будто смирилась… Я тебя не пойму.
— А что я, по-твоему, должна делать? Кататься по полу? Рвать на себе волосы? Он победил. Что ж. Это свершившийся факт. Теперь уже ничего поделать нельзя.
— Он победил! — захохотал Лепра. — Это он-то! Он! Да ведь он мертв — разве не так? А ты говоришь о нем, как будто он жив.
Ева повела плечами, указала на проигрыватель.
— Он вот где… Ты слышал его так же, как я!
— Значит, ты складываешь оружие?
— Я жду, — ответила Ева. — Ты сам говорил то же… Надо ждать.
— Ну так вот, я ждать не стану. Сложу чемодан и завтра буду в безопасности.
— А я? — спросила Ева.
— Ты поедешь со мной.
— Он рассуждал бы в точности как ты, — с горечью заметила Ева. — Кстати, именно с этого все и началось. Ну хорошо, я поеду с тобой. А что потом?