Буало-Нарсежак – Лица во тьме. Очертя сердце. Недоразумение (страница 14)
— Вы поговорили с ним о… Марселине? Все улажено?
— Почти что.
— Почти? Я не узнаю вас, Ришар.
Он с трудом встал.
— А письма? От кого они?
— Одно от Жильберты, другое от ее жениха. В Лионе вроде страшная жара.
— Вот как? Почту по-прежнему разносит папаша Курийо?
— Да! Он сказал, что зайдет как-нибудь утром навестить вас.
— Это не к спеху. Смотреть на такого красавца, как я! Кристиана, вы забыли сказать мне, что в доме работал Агостини.
— Возможно… Я наверняка забыла и много чего другого.
— Он прислал счет?
— Нет еще. Я могу попросить его прислать.
— Не надо… Клеман здесь?
— Конечно.
— Мне хотелось бы прогуляться… Вам нужна машина?
Почувствовав, что она заколебалась, он добавил:
— Если у вас есть дела, не стесняйтесь. Я могу подождать, времени у меня достаточно.
— Вы не хотите, чтобы я поехала с вами? — спросила Кристиана с какой-то робостью.
— Хочу, — прошептал Эрмантье. — Я даже думаю, мне это будет приятно.
— Тогда едем сейчас, пока не так много народу.
Слова вырвались у нее невольно. Она не решилась поправиться, и они умолкли, слушая жужжание огромной мухи, заблудившейся в складках штор. Эрмантье машинально потрогал шрамы под очками.
— Я скоро, — сказал он. — Встретимся внизу.
Они были чужими друг другу более, чем когда-либо. Эрмантье в первый раз подумал, что если ему не суждено вернуться в Лион к концу сезона отпусков, он предпочел бы остаться в поместье один. Наверняка найдется какая-нибудь женщина из местных, чтобы готовить и заниматься хозяйством. Ибо, в конце-то концов, не исключено, что на него страшно смотреть. Блеш дрогнул тогда, во время их первой встречи; что касается старой Бланш, то, когда он попросил ее вернуться, она ответила: «Нет… Теперь уже нет». А эти их недомолвки, намеки и та манера, которую они усвоили: брать вроде бы как разбег, прежде чем обратиться к нему! В таком случае на заводе еще с большим основанием… Эрмантье застыл на мгновение перед зеркалом, затем, опустив голову, вышел из комнаты. В коридоре он снова остановился, вслушиваясь в молчание дома. Уродство всегда казалось ему достойным презрения. И вот он сам урод. Даже хуже, чем урод! Инвалид. Такого следует прятать от глаз. Но в этом уж конечно никто не признается. Будут и дальше лгать. Так что ему никогда не узнать, действительно ли…
Тяжело поднявшись по лестнице, он двинулся на чердак с вытянутыми вперед руками. И тотчас узнал запах старых бумаг, пыли, сваленных в кучу чемоданов, который так любил. Он поднял над головой руку, нащупал дерево стропил, шершавое, местами растрескавшееся, утыканное ржавыми гвоздями. Форточка где-то тут, совсем рядом. Вот она! Рука его ухватилась за шпингалет с зазубринами, разрывая тонкие нити паутины, потрогала стекла. Замазка свежая. Стало быть, Агостини и здесь побывал. Эрмантье прошел под скатом крыши, ощупал обрешетку, на которой держалась черепица. Дерево было сухим и пахло лесопильней, досками, стружкой. Да, сделано все, что нужно. Вернувшись к двери, он поискал коммутатор, обнаружил металлическую трубочку, в которую были спрятаны провода. Агостини поработал на совесть, как положено, да и почему бы ему не поработать? Но по правде говоря, у Эрмантье зародилось иное подозрение, гораздо более страшное!
Он спустился вниз, на второй этаж, добрался до конца длинного коридора и вошел в комнату для гостей. Широко растопырив пальцы, провел руками по обоям. Поверхность их была холодной, гладкой. Старые обои местами были вздуты. А эти, похоже, наклеены совсем недавно. Какие они? Зеленые с золотой прожилкой? В день взрыва он охотно пожертвовал бы обеими руками, лишь бы сохранить хотя бы один глаз, лишь бы различать все хоть в тумане, а не вести эту жизнь мокрицы! Сориентировавшись, он нашел умывальник, потрогал кран. Фарфор казался хорошим на ощупь. Агостини не поскупился.
Эрмантье пошел по коридору, услыхал, как скрипнула половица, обернулся.
— Юбер?
Никто не ответил. Никого нет. Зато он уверен, что на повороте лестницы никакое кривое зеркало не станет посылать его отражения. Лабиринт отныне пуст и темен. Ступенька за ступенькой он спустился вниз. Кристиана дожидалась его в конце вестибюля.
— Клеман готов, — сказала она. — Куда вы хотите поехать?
— Никуда. Хочу просто походить по песку, услышать море… Здесь я начинаю задыхаться.
Она взяла его за руку, но не для того, чтобы вести: то было невольное движение, в котором, несмотря ни на что, крылось, возможно, не только сострадание.
— Кристиана, — прошептал он, — как это мило с вашей стороны уделить мне час.
Заметив, что голос его прозвучал униженно, он почувствовал, как в груди снова закипает глухой, неодолимый гнев, с детских лет не перестававший бурлить в нем, словно крутой кипяток.
— Работы, похоже, выполнены тщательно, — продолжал он. — Надо будет расплатиться с Агостини. Максим заверил меня, что и сад в хорошем состоянии.
Они дошли до пересечения двух аллей.
— А знаете, на вашем персиковом деревце выросло три персика, — сказала Кристиана.
Он не дал себе труда ответить. Перешагнув через бордюр, он протянул руку, пальцы его наткнулись на ветки, раздвинули листву и коснулись тонкого ствола, местами липкого от сладкого сока. Он уже не мог унять дрожь в руках.
— Три персика, — повторила Кристиана, — хотите, я…
А ведь верно. Эрмантье отыскал персики: пушистые, теплые, уже мягкие на ощупь. Вокруг его головы жужжали пчелы. Или, может, это
— Пойдем отсюда, — пробормотал он.
Сев в машину, он зябко съежился. Машина свернула влево. Клеман, видимо, намеревался ехать по так называемой «частной дороге», узенькой и каменистой, пробиравшейся через тощие поля к дюнам. Туда или куда-нибудь еще, какая разница? Сунув правую руку в карман, Эрмантье незаметно вытер о платок большой палец. Затем указательным пальцем поскреб кончик ногтя, где еще оставалась вязкая влага. Точно таким манером ему хотелось бы поскрести и тот уголок в своем мозгу, где застряло воспоминание о пустой, совсем пустой клумбе. Ибо накануне вечером она была пуста. Во всяком случае, его руки сочли ее таковой.
«Бьюик» шел так мягко, что никаких толчков не чувствовалось, но в полуоткрытое окно проникал терпкий, насыщенный многими запахами воздух, заставляя вспоминать знакомые картины: открытое море, белые паруса, лошадей, пасущихся на краю пастбища.
— Хотите немного пройтись? — спросила Кристиана.
— Очень хочу, — слабым голосом ответил Эрмантье.
— Я остановлюсь у мельницы, — предложил Клеман.
Мельница Плентиво. Эрмантье чуть было не купил ее из-за вида на океан. А может, еще и потому, что крылья и весь механизм сохранились полностью. Плентиво, владельцы мукомольного предприятия в Жонзаке, переделали старую мельницу, превратив ее в уродливую виллу, куда сами никогда не приезжали. Эрмантье вышел из машины, принюхался к порывистому ветру.
— Море очень спокойное, — заметила Кристиана.
Он предпочел бы, чтобы она ничего не говорила и позволила ему идти на свой страх и риск. Впрочем, он без труда определил, где находится. Мельница — слева. Справа — широкий изгиб берега, который, заостряясь, превращается в меловой уступ, низко нависший над водой и напоминающий крейсер на якорной стоянке. Впереди серое море. На горизонте — скопление облаков, откуда с наступлением вечера будет доноситься громыхание далекой грозы. Эрмантье выпрямился. У него было такое чувство, будто он ускользнул из-под власти злых чар. Как жаль, что он не может сразу побежать к воде.
— Пошли! — сказал он. И двинулся вперед широким скользящим шагом, оставляя за собой на песке две борозды.
— Давайте я провожу вас, Ришар! Не туда! Не туда! — закричала она вдруг с испугом.
— Если я даже упаду, — проворчал Эрмантье, — согласитесь, большого вреда не будет.
— Мы на самой вершине дюны, — запыхавшись, сказала Кристиана.
Эрмантье улыбнулся.
— Послушать вас, так можно подумать, что речь идет о горе. А ведь это даже не дюна. И спуск такой пологий!
— Возвращайтесь назад! — сказала Кристиана.
Ветер свистел в зарослях чертополоха и тамариска. Раздался крик чайки, но такой слабый, едва различимый в плотной пелене безмолвия. Во тьме, державшей Эрмантье в плену, пейзаж казался торжественным, почти застывшим и простиравшимся до бесконечности. Если бы Кристиана не употребила слова «вершина», у Эрмантье наверняка не возникло бы внезапного ощущения пустоты. Он отступил на шаг. Это было странно — то, что творилось с ним. Стоило Кристиане сказать: «На вашем персиковом деревце выросло три персика», — и персиковое дерево оказалось тут как тут. Теперь она говорит: «Не ходите дальше», — и он уже не может избавиться от ощущения начинающегося головокружения, а между тем, мысленно он прекрасно представляет себе мягкий песчаный уступ, окаймляющий пляж. Любой ребенок играючи скатился бы с него. «Стало быть, я так беспомощен?»— подумал он. Прогулка внезапно утратила для него всякий интерес. Он оперся на Кристиану и позволил увести себя.
— Сейчас прилив, — объяснила она.
Пусть так. Прилив или отлив, море все равно невидимо. Песок скрипел у них под ногами, и время от времени что-то хрустело: должно быть, скорлупа каракатиц.
— Мне хотелось бы дойти до самой воды, — попросил Эрмантье.