Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 81)

— Что произошло?.. Объясните толком.

Старуха подошла поближе и вцепилась в край стола, словно боялась упасть.

— Мальчику нельзя идти к другому врачу, — проговорила она. — И вы сами знаете, что такое никак невозможно.

— Но почему?.. А если это единственное средство вылечить его?

Вобрэ недоуменно вглядывался в дряблое старческое лицо, в серые глаза, подернутые дрожащей слезой.

— Не понимаю вас, Клементина.

— Да нет же, понимаете… Мальчику нельзя вспоминать, что он увидел в прачечной в Мен-Алене.

— Что-о?

— Коли он узнает, что его бедная мать вовсе не собиралась наложить на себя руки и что бритву над ней занес другой…

— Замолчите!

У Вобрэ вдруг перехватило дыхание. Он отодвинулся вместе с креслом. Покрывшиеся потом ладони прилипли к подлокотникам. А Клементина продолжала — тихим, надтреснутым голосом:

— Она, бедненькая, тогда еще в уме не повредилась; это уж только потом, когда…

— Ложь.

— Я молчала двенадцать лет. И коли теперь заговорила, то не затем, чтобы просто досадить вам.

Вобрэ поднялся. Как бы ему хотелось закричать, пригрозить старухе, чтобы не слышать этот тихий скрипучий голос, — но он вдруг онемел.

— Вы прекрасно знаете, что я говорю правду. Реми видел все своими глазами… И рассказал мне: он тогда зашелся плачем, а потом потерял сознание… А когда пришел в себя, то ничего не помнил и не мог двигаться.

— Довольно! — крикнул Вобрэ. — Довольно!.. Хватит.

Но Клементина словно не слышала его.

— Реми играл во что-то и забежал в прачечную, чтобы спрятаться. А после, когда бросился наружу, вы его и заметили. С тех пор вы живете в вечном страхе — собственного сына боитесь… Потому-то и ведете себя так.

Вобрэ обошел стол и встал перед старой служанкой.

— Почему же вы, Клементина, остались у меня после всего?

— Ради него… и ради нее тоже. И, как видите, правильно сделала… Вы, конечно, отпустите мальчика — иначе его не спасти.

— Так это вы надоумили его на эту глупость — уехать?

— Нет… Ведь если он уедет, я его больше не увижу.

Служанка отвечала покорно, но с достоинством, и Вобрэ смотрел на нее с изумлением.

— Если он уедет, а я не смогу больше распоряжаться финансами брата, то мои конкуренты… Вы же понятия ни о чем не имеете. Ведь мне тогда придется все распродать и неизвестно чем заниматься.

— Ну не держать же его взаперти…

— Да какое там «взаперти»! — взорвался вдруг Вобрэ.

— И то верно. Ходит он сам — спасибо целителю… Знай вы заранее, что Безбожьен поставит мальчика на ноги, так уж точно поостереглись бы допускать его до Реми.

— Послушайте, Клементина… Не смейте…

— Я уйду отсюда, как только мальчик уедет… но сначала он должен уехать… Там он заживет как все… Он начнет новую жизнь.

Клементина диктовала свои условия все тем же тихим, дрожащим голосом, и Вобрэ сдался. Он присел на краешек кресла, бессильно опустив руки.

— У меня есть оправдание, Клементина.

— Это меня не касается.

— Поверьте, я тоже желаю мальчику добра… Буду откровенен… Я помышлял о самоубийстве… Вот уже двенадцать лет как я сам себе опостылел… Я больше не могу так…

— Если вы умрете, — спокойно заметила Клементина, — мальчик решит, что он вас убил. Раз вы желаете ему добра, то вам никак нельзя…

— Да-да. Понимаю.

— Пусть едет, — продолжала Клементина. — Другого выхода нет.

— А если я соглашусь, вы…

— Дело не во мне.

Вобрэ потер руки, пробежал взглядом по замысловатым узорам на ковре.

— Ладно, — сказал он наконец. — Пусть едет… Я этим займусь. Однако прежде… позвольте сказать вам, что…

Он не находил нужных слов. Ему хотелось объяснить, как так случилось, что в один прекрасный день он поднял на жену руку… потому что она упорно не замечала, что он несчастлив с ней… потому что отняла у него сына… потому что прикидывалась страдалицей и изводила его забавы ради… потому что была препятствием на пути его честолюбивых замыслов… Но теперь все представлялось так смутно; и он так жестоко поплатился! А ведь это только начало…

— Впрочем, нет, ничего, — передумал он. — А теперь оставьте меня. Даю вам слово: он поедет.

В комнате стояли чемоданы из свиной кожи, набитые бельем и верхней одеждой. Дверцы шкафа остались распахнутыми. Из комода выдвинуты все ящики. На столе и на кровати свалены в груду географические карты и рекламные проспекты. Реми прохаживался среди этого хаоса и все заглядывал в расписание авиарейсов, которое выучил наизусть. Он уже жалел, что решил лететь самолетом, — плыть пароходом было бы, наверное, лучше. Иногда он садился на пол по-турецки и курил. Так ли он жаждет уехать? Вокруг будут чужие лица — от этой пугающей мысли на лбу временами выступала испарина. И тогда хотелось распластаться на полу и приковать себя к этой комнате, где он чувствовал себя в полной безопасности. В такие мгновения панического страха он начинал любить и отца, и всех остальных. И следом жизнь, ее соки постепенно просыпались и начинали бродить в руках, в ногах, в уставшей от бесчисленных идей голове. Он разглядывал рекламные открытки авиакомпании «Эр Франс», вытянутые хищные силуэты лайнеров «Констеллейшн» и мысленно переносился за океан: ярко-желтые такси доставляют его из одного роскошного отеля в другой; он жует резинку, улыбается перед фотокамерами репортеров…

В дверь постучали. Он открыл глаза и увидел Клементину с подносом в руках.

— Разумеется, ты ко мне потом приедешь, — сказал он ей как-то вечером. — Сначала я разведаю, как там и что.

— Куда я, старая, гожусь.

— Ничего, я все устрою: поселимся в маленьком коттедже… Увидишь, как будет здорово! Кругом автоматика. И уставать не от чего. А кухня! Нажал на кнопку — и все готово.

Он описал Клементине, как она полетит в Америку, каким будет путешествие, рассказал обо всем, что они там увидят, но старушка еле слышно повторяла надтреснутым голосом:

— Ты шутишь, мой мальчик.

Прислали заграничный паспорт — Реми готов был разорвать его. Ну не глупость ли — покинуть родной дом. Ведь там, в Америке, никто не будет любить его. Там в нем увидят неумелого и навязчивого чужака. Наконец, сумеет ли он язык выучить? Его мучили сомнения. Он беспрестанно курил — даже пальцы пожелтели — и ненавидел себя за малодушие. Отца он больше не винил. Он упрекал во всем себя. Он — никчемное, несчастное создание, и там, в Америке, цепочка его бед потянется дальше… Он выходил из дома, бродил по улицам, пропускал рюмку спиртного в первом попавшемся кафе и возвращался домой как можно позднее, избегая встречи с Раймондой. Никто его не корил, даже Клементина. Вобрэ редко бывал дома, они почти не виделись и ограничивались скупыми «здравствуй» и «пока». Когда уныние Реми схлынуло, могучие волны надежды снова подбросили его вверх, и его обуяла жажда расточительства. Он покупал дорожные костюмы и галстуки; перетряхнул чемоданы, вновь ощущая лихорадочную отвагу, которая наполнила его опьяняющим чувством свободы и избытка сил. Почтальон приносил конверты с трехцветной каймой и наклейкой «авиапочта».

День отъезда был назначен уже даже без ведома Реми, и он с затаенным ужасом думал о последствиях своего шага, который сделал не столько после взвешенного решения, сколько из прихоти. Из банка прислали доллары. Транспортное агентство забронировало ему место на трансатлантическом лайнере. Дни шли, а он все раздумывал среди разбросанного всюду багажа. Клементина почти все время молчала. Вид у нее был жалкий, она вся высохла; Реми хотелось обнять ее и сказать: «Я остаюсь». Но отступать было поздно. Жизнь подталкивала его вперед. Через пять дней… Через четыре… Он был охвачен страхом, словно животное, которое гонят на бойню, и в то же время, ощущая пустоту внутри, отчаянно отдался во власть судьбы. Через три дня… Послезавтра… Погода стояла пасмурная. Опадали последние листья. Реми посматривал на небо. Через неделю он будет на другой стороне земного шара. И тогда ему придется начинать взрослую жизнь, действовать самому. И никого не будет рядом, чтобы помочь. Хочет ли он этого? Нет, не хочет… Да и не справится… Он вдруг стал задыхаться, словно ему не хватало воздуха. В приступе ярости он застегнул все чемоданы. Мамин портрет спрятан между пиджаками. Все готово… Итак, завтра!..

Последний день он провел у себя, по-прежнему раздираемый между «да» и «нет». Можно, в крайнем случае, «опоздать» на самолет, но это ничего не решает: он волен перенести отъезд. Ведь он уезжает по собственному желанию. «По собственному желанию, по моему», — твердил себе Реми, но нервы его были натянуты до предела: он даже остановил каминные часы, которые совершенно измучили его своим размеренным тиканьем. Ближе к вечеру он растянулся во весь рост на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и замер. Последние часы, разделявшие его прошлое и будущее, прошли в каком-то тумане. И, вдруг почувствовав, что момент настал, он сказал себе вполголоса:

— Пора.

Отец ждал Реми в столовой; лицо у него стало землистого цвета, как после долгой болезни.

— Хочешь, провожу тебя до Орли? — спросил он.

— Нет… Поедет только Клементина, я ей обещал.

— Держи нас в курсе дел.

— Ну разумеется!

Воцарившееся молчание ледяным потоком разделило их: отныне отец и сын оказались на разных берегах. Реми залпом выпил свой кофе.

— А где Раймонда? — спросил он.

— Сейчас придет.

И она действительно пришла. Глаза у нее были красные.