Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 78)
— Я недолго, — бросил Реми.
И медленно пошел ко входу. Высокие стены напомнили ему Мен-Ален — тюремные стены, за которыми прошло отгороженное от мира детство. Реми нажал кнопку звонка.
— Могу я видеть доктора Вернуа?
И вот Реми следует за дежурным. Вокруг — корпуса, между ними — лужайки. Когда-то и мама вот так же впервые шла здесь. Может, она выходила на прогулку и бродила как раз по этим дорожкам? А он в это время, будучи на положении больного, жил припеваючи: ни воспоминаний, ни забот… До чего же удобно потерять память!
Они поднимаются по лестнице, идут по коридору с натертым до блеска полом. Дежурный стучит в дверь и отходит в сторону. Реми ступает на порог кабинета, пахнущего воском. Еще не разглядев доктора и медсестру в прохладной полутьме, он угадывает удивление на их лицах.
— Реми Вобрэ, — тихо представляется он.
Доктор встает из-за стола: высокий, крупный, суровый; на щеках лежат синеватые, холодные тени. Он окидывает Реми пристальным взглядом профессионала, которому видно и внутреннее состояние человека — вот так же он, наверное, осматривает и маму.
— Но я ожидал увидеть другого господина Вобрэ — вашего отца. Это он вас прислал?
Реми мешкает с ответом, и доктор добавляет:
— Я звонил ему и, должно быть, не слишком мягко сообщил ужасную новость… Я очень сожалею.
Реми растерянно качает головой.
— Примите мои соболезнования, господин Вобрэ, — продолжает доктор. — Но для нее это даже лучше, уверяю вас… К тому же она нисколько не мучилась… Не правда ли, сестра?
— Да-да, — поспешно отвечает та тихим голосом. — Она скончалась, не приходя в сознание.
Только бы устоять на ногах! Только бы не заплакать и дослушать до конца! Ведь доктор вряд ли захочет тратить время на рассказы о ненужных подробностях. Напоследок Вернуа еще раз, по профессиональной привычке, пробегает взглядом по фигуре Реми, прикидывает пропорциональность размеров головы, рук и ладоней. Затем опять усаживается за стол, расспрашивает, продолжая делать пометки в отпечатанном тексте.
— Вы, конечно, хотели бы взглянуть на нее?
— Да.
— Мадемуазель Берта, проводите, пожалуйста, господина Вобрэ.
Реми идет по коридору рядом с Бертой. Ей лет пятьдесят, маленькая, круглая, плотно сбитая. Кого-то она напоминает: те же глаза, взгляд — ласкающий, успокаивающий, словно размягченный прошедшими перед ним человеческими страданиями. На Безбожьена — вот на кого она похожа.
— Вас зовут Берта Вошель? — тихо спрашивает Реми.
— Да… А откуда вы знаете?
— Среди дядиных бумаг я нашел ваше письмо. Последнее… О несчастном случае с дядей вам, вероятно, известно?
Медсестра кивает в ответ.
— Вы часто ему писали? — продолжает Реми.
— Раза два в месяц. А в последнее время и чаще. Вообще в зависимости от состояния пациентки… Нам сюда.
Они пересекают лужайку, идут вдоль большого двухэтажного здания с зарешеченными окнами, через которые видны палаты, а иногда и вдавившиеся в подушки неподвижные головы их обитателей.
— А моему отцу вы когда-нибудь писали?
— Нет. И даже ни разу его не видела. Как и доктор. Правда, мы здесь только шесть лет… До нас работал доктор Пеллисон; возможно, тогда ваш отец приходил… Хотя вряд ли. Он присылает чек — каждые три месяца. И все.
— А дядя бывал?
— Ему часто приходилось уезжать из Парижа, но он всегда навещал, если мог.
Вспомнив дядю Робера, медсестра улыбается. И уже более доверительно смотрит на Реми — на дядиного племянника.
— Когда он приезжал, его машина была битком набита всякими пакетами, подарками, цветами… Веселый был, все шутил с нами. После его посещений ваша бедная мать становилась тихой и спокойной.
— Она его узнавала?
— Нет, что вы! Она ведь была очень тяжело больна.
— А она… разговаривала? То есть, произносила хоть бессвязные фразы, слова?..
— Нет. Она вообще не говорила. И это молчание было, пожалуй, еще тягостнее. В сущности, особых хлопот она не доставляла… Не окажись вы в таком состоянии — ну, вы понимаете, о чем я, — так ее вполне можно было бы отправить домой.
Они огибают угол здания, углубляются в парк, где за живой изгородью из бересклета виднеются небольшие больничные строения, около которых снуют медсестры.
— Ну вот и пришли. Господин Вобрэ, вы когда-нибудь видели близко покойников?
— Да. Дядю.
— Мужайтесь, — вздыхает Берта и про себя добавляет: «Ведь она, бедняжка, так сильно изменилась!»
Медсестра распахивает двери одного из небольших корпусов, затем оборачивается.
— Ее пока оставили в той же комнате. Но из морга клиники уже делали запрос… Господин Вобрэ рискует опоздать.
Реми входит следом за Бертой. Вот он, удар судьбы! Прямо в сердце. Реми увидел ее сразу, но все смотрит и смотрит — жадно, не замечая ничего вокруг. Он вплотную приближается к железной кровати, хватается за спинку. Тело до того худое и плоское, что кажется, будто под простыней ничего нет. Выделяется только голова покойной на подушке: щеки обвислые, глаза невероятно запали, словно глазницы и вовсе пустые. Похожие лица ему случалось видеть в журналах — на фотографиях вернувшихся беженцев и узников. Реми полон холодного и немного высокомерного спокойствия. Рядом, молитвенно сложив ладони, стоит медсестра. Губы ее шевелятся. Она читает молитву. Нет, это… не мама. Волосы седые, жидкие. Выпуклый лоб безобразный, желтый, ставший уже сухим и безжизненным, словно выброшенная на морской берег кость. Помолиться? Но за кого?.. Глаза Реми, привыкнув к полутьме, которую так и не вытеснил горящий ночник, различают контуры предметов — убогие декорации жизни в заточении. На прикроватном столике что-то поблескивает: обручальное кольцо. Какая жалкая насмешка. И Реми вздрагивает, сдерживая рыдания. А чего он, собственно, ожидал? Зачем пришел сюда? Теперь Реми уже и сам не знает… Определенно лишь одно: он ничего не выяснил. Мама, как и прежде, далека и недосягаема. Разве что Клементина все объяснит, даже если она сама так и не поняла, что… Только захочет ли она рассказать?
Реми снова переводит взгляд на задеревеневшую голову, терзаемую кошмарами и, похоже, до сих пор от них не избавившуюся. На шее виден бледный вздутый шрам. Он наискосок пересекает горло и заканчивается тонкой, словно морщинка, линией под самой скулой. Реми трогает медсестру за рукав.
— Как вы думаете, — шепчет он, — отчего она помешалась: от физических или душевных мук?
— Я не совсем понимаю ваш вопрос, — отвечает Берта. — Ведь она сначала лишилась рассудка, и именно в этом состоянии, уже потом, попыталась…
— Все верно… Но не кажется ли вам, что ее что-то тяготило… как будто она боялась… навредить своим близким, навлечь на них беду?
— Нет, не замечала такого.
— Ну конечно нет! — поспешно соглашается Реми. — Я говорю глупости.
Берта тоже переводит взгляд на землистое лицо умершей. — Ей теперь покойно. Там, наверху, светло всем.
Медсестра крестится и добавляет тоном, каким привыкла отдавать распоряжения:
— Поцелуйте ее.
— Нет, — отказывается Реми.
Он отдергивает руку от железной спинки и слегка пятится. Нет. Это выше его сил. Конечно, он любит маму… но не эту, не мертвую. Та, которую он любит, всегда живая.
— Нет… Не надо, не просите.
Реми стремительно покидает комнату, моргая и откидывая со лба то и дело спадающую челку. Его догоняет Берта.
Сдерживая судорожные рыдания, Реми опирается на руку медсестры.
— Не щадите меня, пожалуйста, — шепчет он. — Скажите всю правду. Не может быть, чтобы она вообще не разговаривала.
— Повторяю вам: никогда. Больше того, стоило к ней подойти, и она — как бы это сказать — ладонями глаза прикроет, чтобы не видеть вас. То ли это был тик, то ли осмысленный жест — мы так и не выяснили. Похоже, она боялась всех, кроме вашего дяди.
Реми молчит. Спрашивать больше не о чем. Все ясно. Он понял. Даже в сильном помешательстве мама все еще помнила, что может принести несчастье. Никаких сомнений.
— Благодарю вас, мадемуазель… Не провожайте меня. Я легко найду дорогу сам.
Однако в этом Реми ошибся — он блуждает по дорожкам, пока садовник не выводит его к воротам. Реми, пошатываясь, идет к машине; голова его раскалывается от боли, словно по ней стучат молотками. Такси катит по мостовой в тусклом полуденном свете. Дома, наверное, заждались. Может быть, даже уже волнуются, что его так долго нет. Еще бы! Ведь и он своего рода опасный безумец, оставленный без присмотра и разгуливающий по городу
И ничего подобного: отца, оказывается, и самого пока нет, а Раймонда, сославшись на усталость, к завтраку не спустилась. За накрытым столом сидит одна Клементина и вяжет. Она сразу же улавливает: что-то произошло.
— Реми, что с тобой? Заболел?
— Она умерла! — бросает Реми ей в лицо, словно оскорбление.
Старушка и юноша смотрят друг на друга: какая она сморщенная, какие выцветшие глаза за стеклами очков…