Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 75)
Мюссень побагровел, растерянно пожал плечами и, взяв бутылку с коньяком, произнес:
— Да никто и не собирается скрывать что бы то ни было. Но знаете, каков народ, особенно в деревнях. Начнет языки чесать да сплетничать. Уж лучше сразу пресечь всякие пересуды.
— Это какие такие пересуды, хотел бы я знать? — упорствовал Реми.
Мюссень несколькими торопливыми глотками допил кофе.
— Какие пересуды, спрашиваете? Известно, какие. Станут говорить, что…
Он вдруг вскочил, сложил вдвое справку и бросил на угол стола.
— Ничего не станут говорить, — продолжил доктор, — потому что я не допущу… Как зовут этого целителя — ну, который творит чудеса?
Мюссень с трогательной неуклюжестью пытался переменить тему.
— Безбожьен, — буркнул Реми.
— Да-а, вы теперь перед ним в неоплатном долгу. А уж господин Вобрэ, конечно, чрезвычайно рад.
— Да из него слова не вытянешь, — с горечью заметил Реми.
Мюссень смутился, потянулся за сахаром и машинально разгрыз кусочек.
— Вы не знаете, — чуть погодя снова заговорил доктор, — оставил ли ваш дядя завещание?
— Не знаю. А что?
— Нужно решать с погребением. Похоронят его, конечно, здесь. У вашего отца есть семейный склеп?
Реми вдруг вспомнил кладбище Пер-Лашез, узкую аллею, надгробие в виде греческого храма и надпись:
— А почему вы улыбаетесь? — спросил Мюссень.
— Кто? Я? Разве я улыбался? Извините… Просто кое-что вспомнил… Э-э, ну да, конечно, склеп есть… здесь. Мне так кажется.
— Наверное, я задал бестактный вопрос?
— Ну что вы! Нисколько. Скорее забавный.
— Забавный? — недоуменно взглянул на юношу Мюссень.
— Нет, я не то хотел сказать. Забавный — в смысле странный… Где, по-вашему, похоронена моя мать?
— Погодите! Что-то я не совсем понимаю…
В этот момент Клементина рывком распахнула окно и высунулась поглядеть:
— Там, внизу, полицейские. Их сразу в холл вести?
— Да! — громко сказал Мюссень. — Я к ним сейчас подойду.
Он повернулся к Реми:
— Я бы на вашем месте, мой друг, пошел отдохнуть, пока господин Вобрэ не приедет. Комиссар полиции будет сейчас составлять протокол, затем труп перенесут наверх, так что ваша помощь не потребуется. И чья бы то ни было еще. Я тут в доме все хорошо знаю и управлюсь сам.
— И все-таки, как по-вашему: могло это быть убийство? — спросил Реми.
— Ни в коем случае.
— А самоубийство?
— Да откуда такие мысли? Успокойтесь. Это тоже исключено. Совершенно исключено.
VI
Этьен Вобрэ приехал в десять; Мюссень, должно быть, встретил его у имения, и сейчас они вместе входили в дом. Доктор, размахивая руками, что-то объяснял отцу, а Адриен ставил машину в гараж. Реми украдкой, сквозь решетчатые ставни, наблюдал за ними: Мюссень — толстенький, лысый, приветливый, деловитый; Вобрэ больше молчит, взгляд быстрый, в уголке рта залегла глубокая складка. Чем ближе подходил отец, тем дальше вдоль стены отступал Реми; ноги у него задрожали, как в день исцеления, когда им овладел ужас при мысли о том, что надо самостоятельно пройти по комнате. Ступая на цыпочках, Реми приблизился к двери и приоткрыл ее. Снизу, из холла, по всему дому раздавались голоса, и глухое эхо приглушенно повторяло каждое слово. Мюссень рассказывал, как упал дядя; слышался стук каблуков доктора о кафельный пол. Отец, наверное, расхаживает, заложив руки за спину, раздосадованный, недовольный столь некрасивой и заурядной кончиной члена семьи Вобрэ. Да еще этот сплющенный кубок — и вовсе неподобающе…
— Он умер сразу, не мучился, — заверил Мюссень.
Но отец, конечно, уже не слушал, что говорил доктор. Он, наверное, поглаживал подбородок, опустив голову, ссутулившись и постукивая носком ботинка об пол. Так он обычно, задумавшись, отключался от разговора, и собеседник вдруг понимал, что перед ним осталась лишь мрачная, безмолвная тень того, кто мыслями уже где-то далеко. А потом отец, спохватившись, бормотал из вежливости: «Да-да, я слушаю», — беспокойно поглядывая на собеседника и слегка кривя рот.
Реми притворил дверь и подошел к кровати, на которой в беспорядке лежала дядина одежда: Реми бросил ее сюда, когда Клементина с Раймондой принялись готовить комнату для покойного. Реми аккуратно сложил вещи на стуле. Голоса раздавались уже ближе: вероятно, отец и доктор поднимаются по лестнице. Реми поискал глазами, куда бы спрятать дядин портфель. Какой пухлый! Долго же в нем придется рыться… На шкаф — вот куда!.. И Реми положил его наверх, прямо на портрет.
Из коридора донесся скрип половиц, затем шаги затихли и стало слышно, как сморкается Клементина. «Надо идти, — мелькнуло в голове у Реми. — Сейчас, сейчас… Уже иду…» Но страх и растерянность оказались сильнее: Реми не двигался с места и весь дрожал. Так и не успел просмотреть бумаги в портфеле — а жаль. Может, теперь смело отстаивал бы свое, если бы нашел доказательства, что отец способен ошибаться, как и все. Да, вот теперь покойный дядя становится уже союзником. И как же он раньше не понимал, что они с дядей заодно… Реми оперся о кресло. Шаги, мелкие, приглушенные каучуковой подошвой, послышались где-то в стороне — и вдруг раздались на лестничной площадке, а затем и у двери. Снаружи повернули ручку.
Этьен Вобрэ всегда входил к сыну без стука.
— Здравствуй, мой мальчик! Доктор Мюссень мне все рассказал… Какое ужасное происшествие! А с тобой все в порядке?
Он принялся осматривать сына почти как врач, которого интересует не столько сам больной, сколько его болезнь. На отце был великолепный строгий костюм темно-синего цвета; Вобрэ-старший выиграл первую минуту встречи, и тон теперь задавал он. Держался он так, как подобает главе солидной фирмы. Отец поскреб ногтем рукав Реми там, где прилипли крошки штукатурки. Поскреб словно в укор; у отца все получалось как-то в укор сыну.
— Ты не слишком разволновался? — спросил Вобрэ.
— Нет… нет…
— А сейчас как себя чувствуешь? Тяжести в голове нет? В сон не клонит?
— Да нет же… В самом деле — нет.
— Может, Мюссеню осмотреть тебя?
— Да не надо. Я вполне здоров.
— Вот как!
И Вобрэ пощипал себя за ухо.
— По-моему, ты не горишь желанием оставаться здесь, — пробормотал он наконец. — Вот покончим
Как это похоже на Вобрэ! Смерть брата — «неприятность». А болезнь сына, должно быть, — «большая неприятность».
— Присядь. Я боюсь, что ты устанешь.
— Благодарю, но я не устал.
Тон Реми чем-то не понравился отцу, и тот насупился и пристальнее, с каким-то сдерживаемым раздражением, вгляделся в юношу.
— Садись, — повторил он. — Клементина мне только что рассказала, что у вас с дядей вышла маленькая стычка. Это что еще за история?
Реми горько улыбнулся:
— Клементина, как всегда, все про всех знает. Дядя заявил, что я плохо воспитан и не способен работать.
— Пожалуй, он был недалек от истины.
— Неправда, — возразил Реми, вставая. — Я могу работать.
— Поживем — увидим.
— Вы меня извините, отец, — произнес немного обиженный Реми как можно спокойнее. — Мне необходимо работать… Клементина не все вам сказала. Ведь дядя утверждал, что я разыгрывал из себя паралитика; а еще он намекал, что вы, возможно, вовсе не огорчены недугом сына, поскольку под этим предлогом вам легко уклоняться от кое-каких неприятных вопросов, связанных с делами фирмы.
— И ты поверил?
— Нет. Я больше никому не верю.
Ответ сына задел Вобрэ. Он взглянул на Реми подозрительно и согнутым указательным пальцем приподнял ему голову за подбородок.
— Что с тобой, мой мальчик? Я тебя не узнаю.