Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 41)

— Алло… Привет, Фред, дружище… Что?.. Я так и думал… Этого следовало ожидать… Минутку, я запишу…

Он достал блокнот, всегда лежавший наготове в ящике.

— Давай… Значит, в отеле «Флореаль» — ничего… Что они говорят об этом типе?.. Ну конечно, не хотят вмешиваться… Ах так! Подожди, я запишу… Монжо и тотализатор… Интересно, а дальше?.. Хорошо. Между нами говоря, тайные агенты не имеют привычки играть на бегах… Согласен… И когда же ты с ним встретишься, с этим официантом из кафе?.. Прекрасно!.. А я сейчас отправлюсь к госпоже Сорбье… Слушай, ты звони Мишо. Как только выдастся минутка, я ему тоже позвоню, и он мне все передаст… Пока.

Машина опять закрутилась, и Марей потирал руки. Монжо теперь крышка. Это дело каких-нибудь нескольких часов. Марей разогрел остатки кофе, наточил свою старую бритву и раза два-три провел лезвием по щеке. Все те же привычные жесты изо дня в день. Зеркальце, повешенное на окно, звук скребущей по коже бритвы и лицо, которое видишь перед собой, то и дело гримасничающее, чтобы облегчить бритве борьбу с непокорной щетиной. Но все это не мешает думать, как хотел того патрон… И додуматься, например, до того, что цилиндр-то могли украсть и раньше, а не в самый момент убийства. Может быть, утром, а может, и накануне… Или еще когда-то. В конце концов, цилиндра этого никто не видел. Знали только, что он там был… Ну а Сорбье?.. Сорбье, конечно, заметил бы… И ничего не сказал?.. Сорбье — сообщник?.. Немыслимо. Ну вот! Порез у самого носа. Но бедняжка Линда все равно ничего не заметит. При чем тут бедняжка Линда? Послушай-ка, Марей, не слишком ли много ты о ней думаешь? Она красивая. Такая белокурая, такая загадочная! Словно явилась невесть откуда! Ну да, я думаю о ней и думаю по-хорошему. Хотелось бы помочь ей и еще — чтобы она подняла на меня свои удивительные глаза. Капельку одеколона. Немножко пудры. Синий костюм. Я привык устраивать для себя маленькие праздники из пустяков, для себя одного…

Марей увидел свое отражение в зеркале. Старый дурак! Это в твоем-то возрасте? Ты внушаешь людям страх, хотя по правде-то сам боишься людей. Они такие до ужаса живые, у них столько тайн, силы, хитрости. И любви!..

Марей тщательно закрыл за собой дверь, спустился с лестницы. Золотилась листва в саду Тюильри, а солнце, казалось, ласково пошлепывало его по спине. «Надо будет принести цветы госпоже Бельяр и погремушку малышу», — подумал комиссар. Но едва он купил газеты в киоске, у него сразу все вылетело из головы.

«Таинственное преступление в Курбвуа. Погиб инженер… Специалист в области атомных изысканий застрелен из револьвера… Необъяснимое убийство на заводе по производству проперголя…»

Заметки были довольно туманны, но составлены ловко. Они произведут сильное впечатление! К счастью, о похищении не было пока ни слова. Но это только пока! Марей сел в машину несколько удрученный. Уже сегодня вечером или завтра газеты возьмутся за него. «Чем занимается полиция?.. Кто нас охраняет?..» И пойдет… Позвонят из министерства внутренних дел! Люилье ровным голосом скажет: «Послушайте, Марей, ну приложите усилия. Вы меня ставите в ужасное положение!»

Он бросил газеты на заднее сиденье и тронулся с места. Было еще довольно рано, и он позволил себе небольшую прогулку в Булонском лесу, медленно прокатился по пустынным пока аллеям. Линда, верно, уже встала, и, должно быть, именно она утешает старую Мариетту, а не наоборот. Вряд ли она останется во Франции. Продаст виллу. Исчезнет. Уедет на свой туманный север. Нет, решительно Марей был настроен на меланхолический лад. Он приехал на бульвар Мориса Барреса и, прежде чем войти, окинул долгим взглядом дом. Ставни полуприкрыты, молчание, траур. Хотя и раньше-то здесь было, верно, ненамного веселее. Он толкнул калитку. Слева — заботливо ухоженный садик. Розы, всюду розы. Клумбы, целые массивы, гирлянды. Своды беседки обвивает глициния. В глубине, справа от виллы, — гараж. Марей полюбопытствовал, сделав крюк: в гараже стоял сверкающий «Ситроен-ДС». С домом гараж не сообщался. Их разделял узкий проход, куда выходили окна одной из комнат, по всей вероятности кухни. Марей вернулся обратно и позвонил. Ему открыла Мариетта: казалось, она еще больше постарела и морщин прибавилось. Узнав его, она невольно отпрянула, словно он стал для нее олицетворением дурных вестей.

— Сейчас узнаю, — проворчала она.

Линда ждала его в гостиной, и Марей оробел еще больше, чем накануне. Это была совсем другая Линда. Статуя, задрапированная в черное, со склоненным лицом и опущенными ресницами под высокими арками бровей. Усталым жестом она указала на кресло.

— Удалось что-нибудь выяснить? — спросила она.

— Возможно, я напал на след, — сказал Марей. — Не знаю, правда, куда он ведет. Но мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Не показалось ли вам, что в последние дни господин Сорбье был чем-то озабочен?

— Нет… Ничего такого я не заметила.

— Может быть, к нему приходил кто-то — я имею в виду, кто-то посторонний…

Она не дала ему договорить.

— Мой муж никого не принимал. Когда он возвращался с завода, мы с ним немножко беседовали, потом он работал часов до девяти, до самого ужина. А после мы иногда музицировали.

— Он рассказывал вам о своих исследованиях?

— Нет. Я все равно не смогла бы ничего понять.

— А по воскресеньям?

— Мы выезжали прогуляться. По вечерам ужинали у друзей, а иногда друзья приходили к нам играть в бридж.

— Одни и те же друзья?..

— Да. Роже Бельяр, Кассан, супруги Обертэ…

— В общем, весь заводской штаб?

— Пожалуй.

— А за пределами этого круга?

— Никого.

— Господин Сорбье выезжал за границу?

— Очень редко. Два года назад он провел шесть месяцев в Соединенных Штатах. В прошлом году прочитал несколько лекций в Кембридже… Вот, пожалуй, и все.

— Вы сказали, что господин Сорбье обычно работал до ужина. Я полагаю, он приносил с завода какие-то бумаги, документы.

— Конечно. Он всегда был с портфелем.

— У вас ни разу не возникало ощущения, что он принимает особые меры предосторожности?

Линда задумалась. Потом сказала:

— Нет. Я знаю только, что он всегда запирал на ключ ящики письменного стола… А вечером непременно совершал небольшой обход… О! Скорее по привычке… Он всегда был очень аккуратен, очень организован.

— Ему кто-нибудь звонил сюда?

— Случалось иногда, но очень редко. Знали, что он целый день на работе.

— А вчера или позавчера вы не заметили никакого подозрительного звонка?

— Абсолютно ничего.

— Прошу прощения, мадам, за все эти вопросы.

— Что вы, что вы…

— Не знаете ли вы некого Рауля Монжо?

— Рауля Монжо?

Линда внезапно поднялась, прошла через гостиную и открыла дверь в вестибюль. Она наклонилась, осмотрела все вокруг.

— Странно, — сказала она возвратившись. — Мне показалось, будто послышался какой-то шорох. Наверно, это прошла Мариетта.

— Надеюсь, она не подслушивает у дверей?

— О нет! Бедняжка! У нас нет от нее секретов… Но я прервала вас. Рауль Монжо был нашим шофером.

— Вашим шофером!

— Да, а в чем дело?.. Вам стало известно что-нибудь его касающееся? Неделю назад муж его уволил.

Марей некоторое время молчал.

— По какой причине?

— Монжо — человек несколько… сомнительный. Он перепродавал бензин, занимался спекуляцией на автостанциях. И потом, его поведение вообще нам не нравилось.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он всюду совал свой нос, шарил… Я уверена, что он не раз лазил ко мне в сумку.

— Что он искал?

— О, конечно, деньги. Он вечно сидел на мели, требовал аванс — в общем, человек малоприятный.

— Каким образом он поступил к вам на службу?

— Не знаю. Его нанял мой муж.

— Здесь у него была комната?

— Да. На третьем этаже. Он забрал все свои вещи, унес даже фуражку, которую я ему купила.

— Но до того как поселиться у вас, Монжо, вероятно, жил где-то?

— Разумеется. Но я не знаю где.

— Господин Сорбье, видимо, записал его адрес в книжку?

Линда прошла в вестибюль, и вскоре Марей услышал наверху ее легкие шаги… потом стук выдвигаемого ящика… снова шаги. Он встал, подошел к двери. Перегнувшись через перила, Линда делала ему знаки. Он поспешил к ней.

— Не могу найти записную книжку, — сказала она. — А между тем я уверена, что видела ее не далее как вчера вечером.

Марей поднялся на площадку второго этажа. Дверь в кабинет была открыта.