Буало-Нарсежак – Из страны мертвых. Инженер слишком любил цифры. Дурной глаз (страница 16)
— И долго тебя не будет?
— Да нет. Несколько дней, не больше. Впрочем, тогда я тебе уже вряд ли понадоблюсь.
— Я буду позванивать тебе. Хорошо бы ты успел на похороны…
Жевинь на другом конце провода по-прежнему дышал как после долгой пробежки.
— Бедный мой Поль! — искренне проговорил Флавьер. Понизив голос, он спросил: — Она была не слишком… изуродована?
— Тело — не особенно. Но лицо!.. Видел бы ты ее, несчастную!..
— Мужайся! Мне тоже тяжело.
Флавьер положил трубку. Держась за стену, он доплелся до кровати, повторяя: «Мне тоже… Мне тоже…» Потом рухнул и провалился в сон.
Назавтра первым же поездом он выехал в Орлеан. Поехать в «симке» он не решился: слишком памятной была последняя поездка. Новости с фронта были неутешительны. Газеты пестрели жирными заголовками:
В Орлеане Флавьер снял номер в привокзальной гостинице. Спускаясь однажды за сигаретами, он впервые увидел машину с беженцами огромный запыленный «бьюик», набитый узлами. В нем спали женщины. С клиентом Флавьер встретился, но разговор у них шел главным образом о войне. Ходили слухи, что армия Корала сдала позиции. Бельгийцев обвиняли в трусости. Упоминали также о марнской артиллерии, гул которой уже три дня как доносился из-за горизонта. Флавьер чаще всего бродил по набережным, наблюдая, как ласточки вспарывают фиолетовую водную гладь. Во всех домах без умолку тараторило радио. Люди на террасах кафе были, казалось, поражены одним и тем же скрытым недугом, а тем временем лето расплавляло небо над Луарой и рождало умопомрачительные закаты. Что делается в Париже? Похоронена ли Мадлен? Уехал ли Жевинь в Гавр? Время от времени Флавьер задавал себе подобные вопросы осторожно, как выздоравливающий, который приподнимает повязку, чтобы поглядеть, быстро ли затягивается рана. Он по-прежнему страдал, но отчаяние сменилось каким-то зябким оцепенением, изредка прерываемым колющей болью и спазмами. К тому же личные переживания заслонила война. Ни для кого уже не было секретом, что немецкие танки рвутся к Аррасу и на карту поставлена судьба страны. Каждый день потоки автомашин с беженцами захлестывали город, устремляясь дальше к югу. Их провожали взглядами молча, с затаенной тревогой. Остановившихся украдкой расспрашивали. Было так, словно личная беда Флавьера размножилась в тысячах зеркал. Он не мог найти в себе сил вернуться в Париж.
Заметка попалась ему на глаза случайно. Когда за чашкой кофе он рассеянно просматривал газету, его внимание привлек заголовок на четвертой странице. Полиция расследовала обстоятельства смерти Мадлен. Допрашивали Жевиня. Это выглядело так ошеломляюще, так неуместно на фоне сообщений первой страницы, фотографий разрушенных, сожженных деревень, что ему пришлось перечитать заметку еще раз. Никаких сомнений: полиция явно отвергла версию самоубийства. Вот все, на что она оказалась годна, эта полиция, и это в то самое время, когда толпы беженцев наводняют дороги страны. Ему-то, Флавьеру, доподлинно известно, что Жевинь ни в Чем не виноват. Как только все утрясется, он поедет в Париж и скажет им об этом. А пока поезда ходят из рук вон плохо, с дикими опозданиями.
Шли дни, газеты стали посвящать целые полосы беспорядочным сражениям, опустошавшим северные равнины, и никто уже не мог толком сказать, где немцы и где французы, где англичане и где бельгийцы. Флавьер все реже вспоминал о Жевине. Правда, он обещал себе при первой же возможности сделать все для восстановления истины. Это решение придало ему некоторую уверенность в себе и позволило с удвоенным пылом отдаться тому, что волновало всех. Он ходил в собор на мессы в честь Жанны д’Арк. Молился за Францию, за Мадлен. Он больше не делал различия между национальной катастрофой и личным несчастьем. Франция — это Мадлен, растерзанная и истекающая кровью у подножия стены. А потом настал и черед орлеанцев увязывать узлы и рассаживаться по машинам. Клиент Флавьера куда-то сгинул. «Раз уж вас тут ничего не удерживает, — говорили ему, — самое благоразумное вам тоже отправиться на юг». Как-то в минутном порыве храбрости он попробовал дозвониться до Жевиня. Никто не отвечал. Вокзал Сен-Пьер-де-Кор разбомбили. С могильным холодом в душе он забрался в автобус, отправлявшийся в Тулузу. Он не знал, что уезжает на четыре года.
Часть вторая
I
— Дышите!.. Кашляните!.. Хорошо… Теперь послушаем сердце… Задержите дыхание… Гм!.. Что-то мне не очень нравится… Одевайтесь.
Доктор изучающе смотрел на Флавьера, пока тот натягивал рубашку и, неловко отворачиваясь, застегивал брюки.
— Вы женаты?
— Нет, холост… Я вернулся из Африки.
— Были в плену?
— Нет. Я уехал в сороковом году. Меня забраковали из-за запущенного плеврита, который я заработал в тридцать восьмом.
— Думаете поселиться в Париже?
— Еще не знаю. В Дакаре у меня адвокатская контора. Но я думаю возобновить практику здесь.
— Юридическую?
— Да. Только моя квартира занята. А найти что-то сейчас…
Доктор теребил мочку уха, не спуская глаз с Флавьера, который никак не мог как следует повязать галстук и оттого нервничал.
— Вы пьете, не так ли?
Флавьер пожал плечами:
— А что, заметно?
— Это ваше дело, — ответил доктор.
— Да, выпиваю, — признался Флавьер. — Жизнь — штука непростая.
Доктор неопределенно повел рукой. Он уселся за стол, отвинтил колпачок авторучки.
— Ваше общее состояние оставляет желать лучшего, — заключил он. Вам необходимо отдохнуть. На вашем месте я бы поехал на Юг. Ницца, Канны… Что касается ваших навязчивых идей… тут нужно показаться специалисту. Я сейчас напишу записку своему коллеге, доктору Баллару, обратитесь к нему.
— Как по-вашему: это серьезно?
— Покажитесь доктору Баллару.
Перо заскрипело по бумаге. Флавьер вытащил из бумажника пачку купюр.
— Пойдете в отдел снабжения, — сказал доктор, не прекращая писать. — По этой справке будете получать дополнительную норму мяса и жиров. Избегайте волнений. Никакой переписки, никаких дел. С вас триста франков. Благодарю.
Он проводил Флавьера до двери и впустил очередного пациента. По лестнице Флавьер спускался весьма недовольный результатом визита. «Покажитесь специалисту!» Психиатру, который вытянет из него самое сокровенное, вынудит его рассказать все, что он знает о смерти Мадлен. Нет, это невозможно! Уж лучше ему продолжать жить со своими кошмарами, каждую ночь во сне блуждать в запутанных галереях мира, населенного нечистью, взывать к кому-то во тьме… Впрочем, в этом наверняка повинна африканская жара, тамошнее пылающее солнце. Тут он излечится от всего этого.
Подняв воротник пальто, он пошел в сторону площади Терн. Он не узнавал Париж, все еще тонущий в зимних туманах; пустынные проспекты, по которым сновали одни только «джипы», казались ему незнакомыми. Он чувствовал, что на фоне послевоенной бедности выглядит одетым чуть ли не с вызывающей роскошью, и ему было не по себе. Шел он быстро, как и остальные прохожие: время, когда люди могли позволить себе гулять, еще не вернулось. В серой мути едва угадывались очертания Триумфальной арки. Все вокруг было окрашено в цвет прошлого, в цвет воспоминаний. Не лучше ли было остаться там, в Африке? Чего он ждет от этого паломничества? У него были другие женщины: раны зарубцевались. Мадлен превратилась в призрачную тень…
Он зашел в «Дюпон», облюбовал столик у окна. Из посетителей здесь было лишь несколько офицеров, затерявшихся в огромном зале. Тишину нарушало только посвистывание кофеварки. Унылого вида официант с почтением взирал на его пальто из дорогого драпа, на замшевые ботинки на натуральном каучуке.
— Коньяку, — бросил Флавьер. — Настоящего!
Делать заказ в кафе и ресторанах он научился негромко и отрывисто. Это, да еще, пожалуй, страдальческая маска на лице на официантов действовало безотказно. Принесенное он выпил залпом.
— Недурно, — одобрил он. — Повторить.
Флавьер швырнул купюры перед собой на стол — еще одна привычка, приобретенная в Дакаре. Деньги он бросал с презрительным видом, словно говоря: «Вы все передо мной в неоплатном долгу — черт с вами, хватайте еще и это!» Скрестив на груди руки, он созерцал золотистую жидкость, так хорошо пробуждавшую видения. Нет, Мадлен не исчезла. Она продолжала мучить его с тех пор, как он уехал из Парижа. Есть лица, которые забываются, стираются в памяти; время обгладывает их, как изваяния на соборах, чьи щеки, лоб постепенно теряют былую форму, подобие жизни. Она же стояла у него перед глазами как наяву. Послеполуденное солнце ушедших дней окружало ее ярким ореолом. Последний ее образ — образ Мадлен, лежащей в луже крови на кладбищенской земле, — стерся, потускнел, превратился в докучное воспоминание, которое не составляет труда прогнать. Зато другие, все другие ее образы были, словно по волшебству, яркими, четкими, притягательными. Сжав в руке стакан, Флавьер замер в неподвижности. Почти физически ощущая теплынь того мая, он видел тогдашний хоровод машин вокруг Триумфальной арки. Вот подходит она с прижатой к боку сумочкой — под вуалью глаза кажутся темнее… вот она склоняется над перилами моста, роняет в воду алый цветок… рвет письмо в мелкие кусочки, которые тут же подхватывает ветер… Флавьер выпил, тяжело облокотился о стол. Он уже стар. Что у него впереди? Одиночество, болезни… В то время, когда выжившие стараются склеить осколки разбитого войной очага, восстановить разрушенные связи, строят планы на будущее, ему остается лишь ворошить золу. К чему тогда отказывать себе?..