Буало-Нарсежак – Фокусницы [Куклы; Колдуньи] (страница 17)

Он отстранил ее резким жестом:

— Позови Владимира. И без паники. Грета ни о чем не догадывается. Успеем ей рассказать.

Голубой свет, нежность лунной ночи, и эта девушка, лежащая за его спиной! Когда же кончатся этот сон? Когда же наступит утро?

Одетта удалялась ровными шагами. Она тронула Владимира за плечо, он поднялся.

— Хильда умерла, — сказала она. — Убита… Ты понимаешь?

Он, казалось, ничего не понял. Одетта уточнила:

— Задушена… веревкой.

На этот раз Владимир встал.

— Когда?

— Мы только что обнаружили.

Нахмурившись, Владимир прокручивал эту мысль в голове. Задушена! Да, это он прекрасно понимал. Он столько их видел — расстрелянных, повешенных, наложивших на себя руки… Он вытер ладони о траву.

— Пошли!

Но Владимир все еще думал. Что-то смущало его, он попытался выразить это.

— Слишком красиво, чтобы умирать, — сказал он, гася лампу.

Он шел за Одеттой, и она слышала его внятный шепот:

— Мнительный… Мнительный…

Дутр ждал их у лесенки. Он молча протянул Владимиру фонарик. Владимир включил его и долго смотрел на покойную. Вздувшееся лицо, распухший язык, вылезшие из орбит глаза… Да, знакомая картина. Эти признаки никогда не обманывают. Легонько коснувшись пальцами, он закрыл ей глаза.

— Веревка! — подсказала Одетта.

Он ослабил веревку, высвободил тонкую шею. На ней остался глубокий синюшный след.

— Нет скользящая петля, — отметил Владимир.

— Ты слышишь? — спросила Одетта.

Дутр вскарабкался на ступеньки.

— Слышу. Но чтобы удавить себя, достаточно потянуть за концы верёвки, разве не так?

— Невозможно, — сказал Владимир.

— Как невозможно?

— Сначала упасть в обморок.

Дутр повернулся к Одетте:

— Что он плетет?

— Он говорит, у того, кто хочет наложить на себя руки, обычно не хватает смелости пойти до конца. Человек теряет сознание, и это спасает его.

— Она… убит, — добавил Владимир.

— Идиот чертов! — закричал Дутр. — Посмотри, прежде чем говорить!

Он вырвал у него фонарик и осветил фургон:

— Ты же видишь, там никого нет, а мы все были на улице. Понимаешь? На улице! Ступеньки, дверь — я видел их так же, как тебя сейчас. Она вошла…

Он вдруг замолчал. Фонарик осветил опрокинутый стол и рядом на полу шпагу с поблескивающим лезвием.

— Она закричала, — заметила Одетта.

Дутр подобрал шпагу, острием уперся в ножку стула; лезвие скрылось в рукоятке.

— Да, кричала… Но кто мог на нее напасть? Все-таки она убила себя сама.

— Нет, — сказал Владимир.

— Тогда что же? — удрученно спросил Пьер.

Владимир наматывал на руку веревку, потому что любил порядок. Подбородком он указал на фургон, кучу реквизита, клетку с голубками.

— Мнительный, — пробормотал он.

— О, почему я не пошел вместо нее! — простонал Дутр.

Он не держался на ногах, он больше не знал, на что смотреть. Ему хотелось одному уйти по дороге, вдоль которой с необычайной четкостью вырисовывались силуэты сосен. Внезапно открылась дверь второго фургона.

— Где вы? — крикнула Грета.

Они забыли про нее. Одетта взглянула на Пьера.

— Ты, — сказал он. — Иди к ней.

Грета заметила их. Она спустилась, насвистывая, и та же тревога охватила их: казалось, к ним приближается покойная в белом платье, едва касаясь земли. Даже Одетта явно растерялась.

— Погаси свет, — приказала она Владимиру.

Она подошла к девушке, обняла ее и заставила повернуть обратно. Их тени, почти сливаясь в одну, прошли под деревьями. Дутр ждал. Владимир тоже. Подлинное преступление — они чувствовали — должно свершиться сейчас. Одетта говорила что-то; они различали ее низкий голос. Через несколько секунд Грете будет нанесен удар. «Лучше бы она сразу сказала ей правду», — подумал Дутр. Он больше не мог ждать. У него кружилась голова. Одетта обняла Грету за плечи. Дутр оперся о перегородку. В темноте без единого звука по черной тени скользнула белая. Дутр рухнул на колени, Владимир вытер о рубашку потные руки и спрыгнул, чтобы помочь Одетте поднять Грету. Они увели ее; девушка так побледнела, как будто вся кровь вытекла из раненого сердца.

Дутр остался наедине с трупом. «Я страдаю… Я ужасно страдаю, но почему такое облегчение? Двойная любовь… Это было чудовищно. Спасибо, Хильда…» В голове у него совершенно самостоятельно звучал какой-то голос. Возможно, его могли услышать. Но он не хотел думать над тем, как заставить его замолчать. Луна поднялась еще выше. Свет ее уже проникал в фургон. Он надвигался неумолимо, словно прилив, омывая голубизной ноги покойной. Голубки волновались, их крылья с тихим шелестом задевали прутья клетки.

«Я люблю тебя по-прежнему, — говорил голос, — потому что ты всегда здесь. Ты поменяла имя. В этом вся суть. И теперь я могу жить. Спасибо…»

В круглых окнах фургона, где приводили в чувство Грету, мелькали огни. Дутр сел спиной к двери, настолько хлипкой, что ее можно было вышибить одним ударом. У дивана лежал моток веревки — там, куда его положил Владимир перед тем, как выйти. Веревка профессора Альберто! Магический канат, по которому каждый вечер взбиралась Аннегрет. Нет, утро больше никогда не наступит. В душе его воцарилась тишина. Встав на колени, он склонился над телом, коснулся губами лба, гладкого, словно камень. Потом, сняв покрывало с кушетки, накрыл им тело.

Появился Владимир. Он разговаривал сам с собой, пожимал плечами. Он перешел дорогу, влез в грузовик, загремел инструментами. Вышел с лопатой и заступом. Вмиг к Дутру вернулись силы. Он скатился по ступенькам, подбежал к фургону Одетты.

— Это ты велела?

— Да, я.

Она сидела на краю кровати, держа за руку неподвижно лежащую Грету.

— Тише! — строго сказала Одетта. — Хоть она и держалась молодцом, сейчас ей совсем невмоготу. Так оно и должно быть.

— Она спит?

— Нет.

— Ты ее расспросила?

— Да. Она утверждает, что сестра была очень несчастна.

— Почему?

— Ты еще спрашиваешь?

Грета открыла глаза, посмотрела на Дутра и заплакала. Он отвел Одетту в глубь фургона.

— Мы же не можем вот так, запросто, похоронить Хильду… Не знаю, что полагается делать в таких случаях, но мне кажется, надо сообщить властям, полиции…