Брюс Стерлинг – Схизматрица (сборник) (страница 179)
Сидя в тюремной камере, которая немногим отличалась от киоска, Борислав открыл истинное значение старого термина «исправительный». Исправляющимся надлежало размышлять и обдумывать способы избавиться от своих пороков. Такова была основная идея.
Конечно, любое современное «исправление» состояло по большей части из оживленных торговых сделок. Никто ничем особенным не владел в этой тюрьме, кроме места на стальной койке и очереди в душ, поэтому такие простые товары, как мыло, высоко ценились среди местных обитателей. Борислав, который досконально освоил уличную торговлю, естественно, преуспел в этом бизнесе.
Борислав много размышлял о сокамерниках. Они тоже были людьми, и многие из них попали в тюрьму по его вине. В любой переходный период люди теряли работу. Они разорялись, утрачивали перспективу. Это толкало их на отчаянные поступки.
Борислав не слишком сожалел о беспорядках, которые устроил в этом мире, но часто думал о людях, ставших их заложниками. Где-то в какой-то тюрьме сидит какой-то неплохой парень, у которого есть жена и дети и который потерял работу, потому что ее отняли фабри-каторы. У парня бритая голова, уродливый оранжевый спортивный костюм и отвратительная еда, как и у самого Борислава. Но у этого парня гораздо меньше причин находиться за решеткой. И гораздо меньше надежды. И неизмеримо больше сожалений.
Мать навещала Борислава в тюрьме. Она приносила распечатки посланий многих сочувствующих. Казалось, мир полон незнакомых иностранцев, которым больше нечем заняться, кроме как отправлять по электронной почте длинные ободряющие послания политическим заключенным. Ивана, его верная соратница в дни настоящей жизни, теперь не объявлялась. Ивана знала, как с наименьшими потерями выйти из ситуации, когда твой мужчина уходит, чтобы совершить какую-нибудь глупость, например, добровольно сдаться властям.
Эти незнакомые иностранцы излагали старые, урезанные, плохо сформулированные мысли о том, чем он занимался раньше. Они были Голосом Истории. У него самого не было голоса, который он мог бы отдать истории.
Через двадцать два месяца новый режим простил его — в рамках общей амнистии. Ему велели не совать свой нос куда не следует и не открывать рот. Борислав так и делал. В любом случае, ему почти нечего было сказать.
14.
Прошло время. Борислав вернулся в свой старый киоск. В отличие от черного киоска-фабрикатора, этот торговал вещами, которые нельзя было скопировать: в основном, продуктами.
Теперь фабрикаторы открыто стояли повсюду, техника копирования шла вперед гигантскими шагами. Поверхности стали делать шершавыми, и они сияли пастельными цветами. Инженеры создали мягкие, гнущиеся волокна для тех деталей, которые должны быть гибкими. Мир находился в очередном переходном периоде, но ни один переходный период не прикончил мир. Революция просто перевернула пласт на компостной куче истории, подняв на поверхность то, что лежало под спудом.
Повинуясь прихоти, Борислав пошел в хирургический кабинет и сделал себе на фабрикаторе новую берцовую кость. После скучного периода выздоровления, так как в его годы ткани заживали медленно, он впервые за двадцать пять лет вспомнил, что значит ходить не хромая.
Теперь он мог гулять. И гулял много. Ему нравилось ходить
Потом вышло из строя правое колено, в основном, из-за интенсивной ходьбы на неразрушимой искусственной кости. Поэтому ему снова пришлось вернуться к трости. Чудесное средство не спасло ногу, но заставило прислушаться к сердцу. Раздробленная кость служила источником страдания Борислава на протяжении многих лет. Она сформировала его душу. А колену осталось поболеть каких-нибудь пару лет… Так, небольшой эпизод по сравнению с несчастьем всей жизни.
Чтобы пройти скромное расстояние от дома до могилы матери, не требовалось больших усилий. Город все время угрожал сносом его старому многоквартирному дому. Эти дома были неказистыми, уродовали пейзаж, и, откровенно говоря, их следовало снести. Но угрозы правительства заняться преобразованием всегда оставались пустым звуком, а на ренту он мог прожить. Он был домовладельцем. Этот род деятельности никогда не пользовался популярностью, но кто-то ведь должен им заниматься… Хорошо, если такой человек к тому же умел чинить трубы.
Он испытывал большее удовлетворение от того, что его мать получила последний могильный камень из настоящего гранита. Все остальные вышли из сопла фабрикатора.
Доктор Грутджанз больше не работала в правительстве. Она замечательно сохранилась. Можно даже сказать, что эта чиновница из чужой системы выглядела моложе, чем много лет назад. Она носила две тугие нордические косы. И элегантный розоватый свитер. И высокие каблуки.
Доктор Грутджанз поделилась своим жизненным опытом в Третий переходный период. Это был ее собственный исповедальный текст, снабженный в Сети фотографиями, звуковыми записями, ссылками на сайты и многочисленными комментариями в помощь читателю.
- На ее могильном камне очень красивый шрифт, кириллица, — отметила доктор Грутджанз.
Борислав прикоснулся носовым платком к глазам.
- Традиция не означает, что живые мертвы. Традиция означает, что мертвые живут.
Доктор Грутджанз с удовольствием это записала. Сначала эта ее привычка раздражала Борислава. Потом — даже понравилась. Разве плохо, что эта слишком образованная иностранка сделает его объектом своих научных исследований? Никто другой его не беспокоил. Для соседей он был искалеченным, вспыльчивым, старым домовладельцем. Для нее, ученой бюрократки, он был таинственной фигурой международного значения. Ее версия событий была безнадежно искажена и подогнана под европейские теории. Но это была лишь версия.
- Расскажите мне об этой могиле, — попросила она. — Что мы здесь делаем?
- Вы хотели узнать, чем я теперь занимаюсь. Ну вот, этим и занимаюсь. — Борислав положил к памятнику красивый траурный букет. Потом зажег свечи.
- Почему вы это делаете?
- А почему вы спрашиваете?
- Вы — человек рациональный. Вы не можете придавать серьезного значения религиозным обрядам.
- Да, — ответил он ей. — Я и не придаю. Я знаю, что это просто обряды.
- Тогда почему вы это делаете?
Он знал почему. Он приносил цветы, потому что это был дар. Дар для него самого, ведь он преподнесен без расчета на выгоду. Обдуманный дар без возможности получить прибыль.
Такие дары уходили корнями в историю, а кронами устремлялись в будущее. Такие дары живые получали от мертвых.
Дары, которые мы получаем от мертвых — единственные в мире настоящие дары. Все остальные вещи — товары. Только умершие делают подарки безвозмездно.
Всякий раз, когда мы приносили себя в жертву в какой-то смутной надежде на благодарность следующих поколений, в честолюбивом желании построить лучшее будущее, мы выходили за рамки рационального анализа. Люди из будущего никогда не могли посмотреть на нас нашими глазами: они могли видеть нас глазами, которые мы сами им дали. Никогда нашими, всегда — их. И глаза будущего всегда видели истины прошлого ограниченными, отсталыми, нелепыми. Как предрассудок.
- Почему? — повторила она.
Борислав стряхнул снег со своих элегантных туфель.
- У меня большое сердце.
Перевела с английского Назира ИБРАГИМОВА
© Bruce Sterling. Kiosk. 2007. Публикуется с разрешения журнала «The Magazine of Fantasy amp; Science Fiction».
Черный лебедь
Я знал, что «Массимо Монтальдо» всего лишь псевдоним, но этичный журналист всегда защищает конфиденциальность источника.
Массимо вошел через высокие стеклянные двери, с громким стуком уронил на пол свой чемодан и сел за стол напротив меня. Мы встречались там же, где и обычно: внутри кафе «Елена» — этого потайного уютного местечка, расположенного близь самой большой площади в Европе.
В этом кафе было два длинных зала с высокими потолками красного цвета, напоминавших гробы из красного дерева. Это небольшое место получало немало восторженных охов от посетителей. Массимо никогда не рассказывал мне о собственных проблемах, но их наличие было заметно, как будто он тайком пытался пронести под плащом обезьяну.
Как и любой хакер в мире, Массимо Монтальдо имел яркую внешность. Как итальянец, он пытался выглядеть лощеным. Массимо носил стойкие к загрязнению, немнущиеся тряпки: черный мериносовый свитер, черную хлопчатобумажную футболку и черные штаны с множеством карманов. Еще на нем были спортивные кроссовки неизвестной мне марки, с ужасными подошвами, наполненными пузырьками.
Эти бутсы не разваливались только потому, что были завязаны кожаные шнурки.
Судя по его итало-швейцарскому акценту, Массимо немало времени прожил в Женеве. Четырежды он сливал мне секретные разработки — свежие инженерные схемы, явно запатентованные в Швейцарии. Впрочем, различные патентные бюро Женевы не имели в своих архивах информации о них. Также там ничего не знали о «Массимо Монтальдо».
Каждый раз, когда я пользовался болтливостью Массимо, посещаемость моего блога вырастала вдвое.
Я знал что спонсор Массимо или, что более вероятно, его учитель, использовал меня для манипуляций в сфере, которую я освещал. Где-то заключались большие сделки. Моя работа приносила кому-то неплохой доход.