Брюс Стерлинг – Схизматрица Плюс (страница 82)
У последнего корабля был один шанс из трех попасть в ее командный центр. Двести лет удачи Паучьей Розы подошли к концу. Контрольная панель ужалила руки разрядами. Весь свет на станции погас, компьютер сдох. Паучья Роза вскрикнула и стала ждать смерти.
Смерть не наступила.
От тошноты во рту появился привкус желчи. В темноте Роза открыла ящик и наполнила мозг жидкой безмятежностью. Тяжело дыша, откинулась в кресле у консоли, раздавив панику.
– Электромагнитный импульс, – сказала она. – Лишил меня всего.
Питомец проворковал несколько слогов.
– Он бы нас уже прикончил, если бы мог, – ответила она ему. – Должно быть, когда рухнул мейнфрейм, сработала защита других секций.
Она почувствовала толчок – питомец подскочил у нее на коленях, дрожа от ужаса. Она рассеянно обняла его, потерла тонкую шейку и сказала в темноту:
– Посмотрим. Ледяных токсинов нет – я управляла ими отсюда, – она выдернула из шеи бесполезный штепсель и оттянула халат от мокрых ребер. – Значит, спрей. Славное густое облако раскаленной ионизированной металлической меди. Вынес все его сенсоры. Он летит вслепую в металлическом гробу. Прямо как мы.
Она рассмеялась.
– Вот только у Старушки Розы остался туз в рукаве, детка. Инвесторы. Они будут меня искать. Его искать некому. А у меня еще остался мой камушек.
Она сидела молча, пока рукотворное спокойствие позволяло думать о немыслимом. Питомец нервно зашевелился, принюхиваясь к ее коже. Под ласками он слегка успокоился, а ей не хотелось, чтобы он страдал.
Она положила свободную руку ему на рот и с хрустом свернула шею. Центробежная гравитация сохранила ее силы, и он не успел воспротивиться. Финальная дрожь сотрясла его конечности, когда она подняла питомца в темноте, нащупывая сердцебиение. Кончиками пальцев почувствовала последний пульс под тонкими ребрышками.
– Кислорода мало, – сказала она. Раздавленные эмоции попытались взбунтоваться и не смогли. У нее еще оставалось достаточно ингибиторов. – Плесневой ковер сохранит воздух чистым на несколько недель, но без света умрет. И есть его нельзя. Еды мало, малыш. Садов больше нет, и, даже если бы их не взорвали, я бы не смогла доставить сюда пищу. Не могу управлять роботами. Не могу даже открыть шлюзы. Если доживу, они прилетят и вытащат меня. Нужно повышать свои шансы. Это разумно. В таком положении я могу поступать только разумно.
Когда не осталось тараканов – по крайней мере, тех, кого она смогла поймать в темноте, – долгое и темное время она постилась. Потом съела неистлевшую плоть своего питомца, в бреду отчасти надеясь, что отравится.
Впервые увидев ослепительно-синий свет Инвесторов, пробивающийся через сломанный шлюз, она отползла назад на костлявых руках и ногах, прикрывая глаза.
Инвестор был в космическом костюме для защиты от бактерий. Она обрадовалась, что он не чует вонь ее черного склепа. Он обратился к ней на напевном языке Инвесторов, но ее переводчик сдох.
Секунду Роза думала, что ее бросят, оставят здесь голодной, слепой и наполовину облысевшей в паутине выпавших оптоволос. Но ее приняли на борт, облили саднящими антисептиками, выжгли кожу бактериальными ультрафиолетовыми лучами.
Они забрали камень, но это Паучья Роза и так понимала. А теперь они очень хотели узнать, – (и в этом было непросто разобраться) – что же случилось с их любимцем. Трудно было понять их жесты и обрывочный пиджин на основе человеческого языка. Она сделала с собой что-то нехорошее, это она понимала. Передозировка в темноте. Борьба во мраке с огромным черным жуком страха, разорвавшим хрупкое плетение ее паутины. Роза чувствовала себя очень плохо. Внутри нее что-то было не так. Истощенный живот натянулся, как барабан, а легкие сдавливало. Кости как будто находились не на месте. Слезы не шли.
Инвесторы не отставали. Ей хотелось умереть. Хотелось их любви и понимания. Хотелось…
В горле стоял ком. Она не могла говорить. Голова запрокинулась, глаза сузились из-за обжигающего сияния от освещения вокруг. Она слышала безболезненный хруст, с которым ее челюсть выходила из суставов.
Дыхание прекратилось. Это стало облегчением. В горле пульсировала антиперильстатика, и рот заполнился жидкостью.
Из губ и ноздрей сочилась живая белизна. Кожу щекотало от прикосновения, белизна лезла в глаза, запечатывая их и успокаивая. Паучью Розу пропитывала прохлада, охватывала апатия, пока прозрачная жидкость волна за волной окутывала, заливала кожу, покрывала тело. Роза расслабилась, ее наполняла чувственная и вялая благодарность. Есть не хотелось. Ей хватало лишней массы.
Через восемь дней она вырвалась из хрупких пленок своего кокона и вспорхнула на чешуйчатых крыльях в поисках поводка.
Царица цикад
Все началось в ночь, когда Царица отозвала своих псов. Я ходил под ними два года, с самого своего дезертирства.
Мою инициацию и освобождение от псов праздновали в доме Эрвина Кулагина. У Кулагина, обеспеченного механиста, был большой домашний промышленный комплекс на внешнем периметре цилиндрического пригорода среднего размера.
Кулагин встретил меня на пороге и вручил золотой ингалятор. Праздник уже был в самом разгаре. Инициацию Полиуглеродная Клика всегда отмечала в полную силу.
Как обычно, при моем появлении все на миг застыли. Во всем были виноваты псы. Потом в голосах появились писклявые нотки от наигранности, люди прикладывались к ингаляторам и напиткам с продуманной элегантностью, а света от каждой улыбки, обращенной в мою сторону, хватило бы на целую команду экспертов из службы безопасности.
Кулагин безжизненно улыбнулся.
– Ландау, рад тебя видеть. Добро пожаловать. Вижу, ты принес Царицыну Долю, – он нарочито бросил взгляд на шкатулку, висящую у меня на бедре.
– Да, – сказал я. У человека под псами нет секретов. Я работал над подарком Царице в течение двух лет с перерывами, и псы записывали все. Они до сих пор записывали все. Для этого их и спроектировали в «Безопасности Царицына Кластера». Два года они записывали каждую секунду моей жизни, все и вся вокруг.
– Может быть, Клике можно взглянуть, – сказал Кулагин. – Как только мы приструним псов, – он подмигнул в бронированную камеру-морду сторожевого пса, потом посмотрел на часы. – Всего час до освобождения. И тогда повеселимся, – он жестом пригласил меня в комнату. – Если что-то понадобится – пользуйся роботами.
Жилище Кулагина было просторным и элегантным, обставленным в классическом стиле и украшенным гигантскими висящими ноготками. Его пригород назывался Пена и был излюбленным районом Клики. Проживая на периметре, Кулагин пользовался ленивым кружением Пены и жил с десятой долей гравитации. Его стены были расчерчены полосами, чтобы предоставить вертикальный ориентир, а места хватало на такую роскошь, как «диваны», «столы», стулья» и другие виды предназначенной для гравитации мебели. Потолок усеивали крючья, с которых десятками висели его любимые ноготки – огромные круглые взрывы благоуханной зелени с цветами размером с мою голову.
Я вошел в комнату и встал за диваном, частично закрывавшим двух бойцовских псов. Подал знак одному из паучьих слуг Кулагина и взял спринцовку с алкоголем, чтобы сгладить ускоряющую интенсивность фенэтиламина из ингалятора.
Я наблюдал за вечеринкой, разбившейся на неровные подклики. Кулагин был у двери со своими ближайшими сторонниками – офицерами-механистами из банков Царицына Кластера и молчаливыми безопасниками. Поблизости болтали о своем с парой орбитальных инженеров преподаватели из кампуса Космосити-Метасистем. На потолке дизайнеры-шейперы обсуждали моду, держась в слабой гравитации за крючья. Под ними маниакально кружились в гравитационном танце, как по часовой стрелке, цикады, группка жителей ЦК.
В конце комнаты среди стада стульев с тонкими ножками держал речь Уэллспринг. Я аккуратно перепрыгнул диван и скользнул к нему. Псы взлетели за мной с жужжанием реактивных лопастей.
Уэллспринг был моим ближайшим другом в ЦК. Он поддержал мое дезертирство, когда посещал Совет Колец, закупая лед для проекта терраформирования Марса. Уэллспринга псы никогда не беспокоили. О его древней дружбе с Царицей было хорошо известно. В ЦК Уэллспринг слыл легендой.
Сегодня он приоделся для аудиенции у Царицы. Его темные приглаженные волосы венчала корона из золота и платины. На нем была свободная блуза из металлической парчи с прорезями в рукавах, обнажавшими черную подкладку, которую пронизывали мерцающие точки света. Все это дополняли инкрустированная юбка в стиле Инвесторов и чешуйчатые сапоги высотой по колено. Из-под крупной вязки инкрустированной юбки выглядывали массивные ноги Уэллспринга, привычные к тяжелой гравитации, которую предпочитала матка рептилий – Царица. Он считался могущественным человеком, а его слабости – если были – хорошо скрывались в прошлом.
Уэллспринг философствовал. Его публика – математики и биологи из преподавательского состава ЦКК-М – расступилась передо мной с натянутыми улыбками.
– Вы просите меня определиться с терминами, – учтиво говорил Уэллспринг. – Под термином «мы» я имею в виду не только вас, цикад. Как не имею в виду все так называемое человечество. В конце концов, вы, шейперы, созданы из генов, запатентованных генетическими шейперскими фирмами. Вас будет правильней именовать промышленными артефактами.