Брюс Стерлинг – Лучшая зарубежная научная фантастика: Сумерки богов (страница 22)
Пока я нахожусь в замешательстве, звонит мобильный телефон. Это Рейчел Мазар.
– Мне нужно, чтобы вы объяснили ваши отношения с моим мужем, Эламом Мазаром, – говорит она. Судя по голосу, она образованна, проскальзывает искорененный региональный акцент, что говорит об окончании пристойного колледжа.
– Мои отношения? – переспрашиваю я.
– Ваш электронный адрес был забит у него в телефоне, – холодно объясняет миссис Мазар.
Может, Элам умер? Ее слова звучат так, словно все кончено.
– С вашим мужем я не знакома. Просто он покупал кукол.
– Что покупал? – переспрашивает теперь она.
– Кукол, – повторяю я.
– Кукол?
– Да.
– То есть… эротических кукол?
– Нет. Младенцев. Кукол ручной работы.
Она явно ничего не понимает, отчего в моем мозгу роится множество странных мыслей. У кукол нет отверстий. Фетиш? Я называю ей свой сайт, и она находит его.
– Он делал спецзаказы, – говорю я.
– Но они стоят пару тысяч долларов! – удивляется Рейчел.
Недельная зарплата для кого-то вроде Элама Мазара, полагаю. Несмотря на то что он работает где-нибудь в химчистке, мне он представляется профессионалом.
– Я думала, этих кукол он дарил вам, – признаюсь я. – Полагала, что вы потеряли ребенка. Порой те, у кого случилось такое несчастье, делают у меня заказы.
– У нас детей нет, – сообщает она. – Мы их никогда не хотели. – В навалившейся тишине я слышу, насколько она ошеломлена. – Боже мой!..
Ритуалы сатанистов? Что-то странное и оскорбительное?
– Та женщина сказала мне, будто он ей говорил, что потерял ребенка.
Не знаю, что тут скажешь, поэтому просто жду.
– Мой муж… а в ближайшем будущем бывший муж, – продолжает она, – явно заводил романы на стороне. Одна из его женщин связалась со мной и рассказала, что он говорил, будто у нас был ребенок, который умер, и теперь мы женаты только номинально.
Я колеблюсь. Не знаю, имею ли я законное право рассказывать о делах с ее мужем. С другой стороны, я получала письма, подписанные именами и мужа, и жены.
– Он купил три куклы, – говорю я.
– Три?
– Не сразу. Примерно по одной в год. Те, кто хочет сделать спецзаказ, прилагают фотографию. Он присылал всегда один и тот же снимок.
– О! – восклицает она. – Узнаю Элама. Он очень консервативный. На протяжении пятнадцати лет он пользуется одним и тем же шампунем.
– Мне это показалось странным, – замечаю я. Не могу удержаться, чтобы не спросить: – Как вы думаете, что он с ними делал?
– Полагаю, с их помощью извращенец добивался сочувствия у женщин, – сквозь зубы процедила она. – Думаю, он расчувствовался по отношению к куклам. Может, даже сам наполовину уверовал в то, что у него действительно была дочь. Или в моей вине в том, что у нас не было ребенка. Мы никогда не хотели детей. Никогда.
– Наверное, многие мои клиенты предпочитают скорее лелеять мечту о ребенке, чем на самом деле его родить, – рассуждаю я.
– Не сомневаюсь в этом, – соглашается Рейчел. – Благодарю за уделенное мне время. Извините, что потревожила.
Так странно – и вместе с тем настолько банально. Пытаюсь представить себе, как он показывает куклу какой-то женщине и рассказывает ей, что именно таким было его умершее дитя. Как это могло работать?
У меня начинают заказывать фаллоимитаторы. Я получаю два заказа на кукол, плачу за кредит и кое-как справляюсь с налогом на имущество. Теперь мне не придется жить в машине.
Как-то вечером, когда я работаю в саду, Эбби и Гудзон лают у задних ворот.
Я встаю с коленей, тело ломит, но я бреду в дом, захожу в спальню, где хватаю с прикроватного столика свою девятимиллиметровку. Он не заряжен, сейчас мне это кажется ужасно глупым. Пытаюсь сообразить, нужно ли мне его заряжать. Руки дрожат. Несомненно, просто пришел кто-то, кому охота получить еду и подключиться к розетке, чтобы зарядить аккумулятор. Решила, что боюсь вставлять патроны, к тому же во дворе две собаки. Пошла к задним воротам с пистолетом в руке, дуло смотрит в землю.
У дверей стоят двое похожих, как братья, черноволосых индейца с челками, по прямой линии обрезанных прямо над бровями.
– Леди, – говорит один, – можно мы работать у вас за еду?
Тут они замечают у меня в руке пистолет, и лица у них вытягиваются.
Собаки прыгают рядом.
– Я дам вам что-нибудь поесть, и вы уйдете, – предлагаю я.
– Уходить, – соглашается тот, кто начал беседу.
– Меня ограбили, – объясняю я.
– Мы вас не грабить, – заверяет он. Взгляд у него прикован к пистолету. Его товарищ делает шаг назад, смотрит на ворота, а затем на меня, словно прикидывая, стану ли я стрелять, если он побежит.
– Знаю, – киваю я. – Но кто-то пришел сюда, я накормила его, а он меня обокрал. Вы расскажете всем, чтобы никто сюда не ходил, хорошо?
– Хорошо. Мы уходить.
– Скажите людям, чтобы сюда не ходили, – повторила я. Дам им что-нибудь поесть и взять с собой. Терпеть не могу все это. Вот двое молодых мужчин в чужой стране, которые голодны и ищут работу. Запросто может статься так, что я буду спать в машине. Стану бездомной. И захочу, чтобы кто-нибудь пожалел меня.
Я просто боюсь.
– Гудзон! Эбби! – сурово прикрикиваю я на собак, и оба мужчины вздрагивают. – Домой!
Собаки плетутся за мной и не понимают, что они сделали не так.
– Если хотите есть, я вам что-нибудь дам, – снова говорю я. – Расскажите всем, чтобы не приходили сюда.
Похоже, они не понимают меня, медленно пятятся, затем разворачиваются и быстро выходят за ворота, закрывая их за собой.
Я опускаюсь прямо на землю там, где стояла, колени дрожат.
Ранний вечер, в синих небесах висит луна. Через забор мне видны кусты и пустыня – беспощадная земля, в которую, наподобие окаменелых хребтов апокалипсических зверей, врываются горы. Ландшафт вполне подходящий для сумасшедших банд мутантов, рассекающих по окрестностям на убогих машинах. Этнических пережитков Америки с размалеванными физиономиями, заплетенными в косы волосами, украшениями из блестящих СD-дисков и зажигалок, добытых из руин цивилизации. Пустыня по-байроновски чрезмерна в своих крайностях.
Тех двух парней я не вижу. Нет никого в мехах, с раскрашенными синим лицами, оседлавших багги, собранных из мотоциклов и увешанных черепами врагов. Там всего-навсего парочка ребят из Никарагуа или Гватемалы в футболках и джинсах.
И я сижу и смотрю, как темнеет в пустыне, восходит луна, а в руке у меня – незаряженный пистолет.
БРЮС СТЕРЛИНГ
ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ
Журналистская этика требует скрывать конфиденциальные источники. Так что я не называл имени Массимо Монтальдо, хоть и знал, что это не настоящее имя. Массимо ввалился в высокую стеклянную дверь, с грохотом уронил саквояж и сел напротив. Встретились мы в обычном месте – в кафе «Елена», темном и уютном, выходящем на самую большую площадь Европы.
В «Елене» было два зала, узких и величественных, как гробы из красного дерева, с высокими, красными же потолками. Это местечко повидало немало сокрушенных странников. Массимо никогда не поверял мне своих личных огорчений, но сейчас они читались у него на лице так же явно, как могла бы быть заметна спрятанная за пазухой обезьянка.