Брюс Стерлинг – Дух времени (Zeitgeist) (страница 41)
— Теперь «Большая семерка» зарабатывает отличные деньги, — возразил Макото. — Гораздо больше прежнего.
— Это неудивительно!
— Хай, — аккуратно произнес Макото. — Твой турецкий друг, этот Мехмет Озбей-сан — весьма деловой господин, прирожденный импресарио. Деньги капают по часам, неделя за неделей. В ценных бумагах турецкого правительства! В дипломатических посылках! — Макото изучил тлеющий кончик самокрутки и увлажнил его, лизнув кончик пальца. — Наш прежний бухгалтер «Большой Семерки» — как его звали?..
— Ник.
— Ник. — Макото выдохнул дым и опять перешел на английский. — Британская полиция, они арестовали твоего Ника. В Стамбуле. Его сцапал Интерпол. Боюсь, твой друг Ник — не очень честный бухгалтер.
— Черт! Очень жаль. То есть Ника жаль. — Старлиц покачал головой. — Я должен был предвидеть, что он сорвется. Вернее, что его подставят. Я дорожил Ником, но для Озбея он был помехой. — Старлиц раздраженно почесал скулу. — У нас была деликатная договоренность. Ник обладал уникальными способностями, в самый раз для этого дерьмового проекта. Такие под ногами не валяются.
Макото погасил окурок.
— В Индонезии валютный кризис, — сурово молвил он. — Финансы Малайзии больны. В Японии уже восемь-девять лет продолжается спад. Гонконг держат за глотку новые китайские хозяева. То ли дело Центральная Азия: куча нефтяных денег и зачаточное проникновение поп-музыки! Я сочиняю песню специально для «Большой Семерки»! Так, ради удовольствия.
— Нет!.. — пробормотал пораженный Старлиц. — Скажи хотя бы, что ты не написал им хорошую песню!
— Слушай меня, Регги! — сказал Макото по-японски. — Знаю, я тебе обещал не давать группе приличных мелодий. Это было частью пари. Но теперь, после гибели девушки, наши прежние договоренности лишаются силы. Сознаюсь, я уже написал для «Большой Семерки» одну песню. В центральноазиатском ключе, с тувинским горловым пением. И это хит, братец. Величайший поп-хит, когда-либо впервые исполненный в Ташкенте.
В пику Макото Старлиц опять перешел на английский.
— Зачем ты так торопишься? Ты играешь с огнем! Разве ты этого не знаешь?
— Теперь «Большая Семерка» — лучший мой коммерческий проект. — Макото нахмурился. — Один модный желторотый ди-джей в Лондоне тоже пишет им неплохие песенки.
— Ты шутишь? Кто он?
— Эти новые ди-джеи все одинаковые! Всё пропускают через компьютер, не знают нот и не владеют гитарой.
— И все-таки кто он? Мне нужно имя.
— Дэд Уайт Евросентрик.
— Кошмар! — взвыл Старлиц. — Ты меня пугаешь. Зачем ему писать для «Большой Семерки»? Ему в дверь стучится сама Мадонна, забросив на спину своего младенца!
Макото почесал широкую переносицу.
— «Большая Семерка» вошла в моду. Он чувствует запах жареного. Как и я. — Он мрачно уставился на собственное похоронное отражение в черной крышке столика. — Мода, понял? Потому что посыпались бомбы. Идет культурная война.
Макото и Старлиц провели несколько дневных часов, лениво прохаживаясь по дворцовому парку. Макото демонстрировал Старлицу псарню, планеры, доски для серфинга, акваланги, тримаран. Это был ритуальный показ, вошедший у Макото в привычку. Одновременно он доказывал Старлицу, что не держит на него зла. Да, им не удалось проводить уходящий век, сохранив полный коммерческий контроль над самой паршивой на свете поп-группой, но музыкальный бизнес есть музыкальный бизнес, ссориться из-за него глупо. В нем бывают свои взлеты, свои падения. Двум разумным людям негоже принимать это близко к сердцу.
— Взгляни на мои розы, — сказал Макото по-японски. — Это ЭГМ.
— Хай? — Растения выглядели невзрачно: мелкие листики, кривые стебли, никаких цветов.
— Эталонная генетическая модификация. Размножаются только в лаборатории. Каждый экземпляр защищен авторским правом. — Макото ковырнул носком сандалии жирную почву. — В них вживлены гены светлячков, они светятся в темноте. Только что из лаборатории, привет из нового столетия. Барбара их ненавидит, слуги тоже. Они ненастоящие, какие-то вавилонские монстры-мутанты. Сколько я ни стараюсь, они отказываются цвести.
— Зачем было покупать опытное сырье?
— Это был один из тех веб-сайтов, где всё покупают, лишь раз «кликнув» мышкой. — Макото повесил голову. — Я лазил по Интернету, когда был под кайфом. Я не должен больше так делать. Я просто должен прекратить и платить другим, чтобы они разбирались с моими сумасшедшими решениями. Ты бы не хотел этим заняться?
Старлиц удивленно пожал плечами.
— Не исключено. На Кауаи не так много работы.
— Кауаи — «Остров-сад». Середина Тихого океана, туристический бум. Бар на баре, как в твои старые деньки, в Роппонги. — Макото положил руку Старлицу на плечо. — Честное слово, Регги, в труде садовника нет ничего зазорного. Славное, почетное занятие. Сэнсей Борутаро учил, что надо возделывать собственный сад.
— Борутаро? Из философов «дзен»?
— Вольтер.
— А, этот… — Старлиц пригляделся к розовым кустам. — Я подумаю над твоим предложением. Серьезно.
— Я вижу будущее, братец, — сообщил Макото. — Наступление Y2K меня не страшит. Просто идут годы, я толстею, старею и богатею. Возможно, совершенствуюсь в игре на гитаре. Но у меня находится все меньше, что сказать. Скоро я достигну вершины мастерства, но уже не будет причин играть. И тогда меня можно будет кремировать.
— Лучше завянуть, чем сгореть.
— Конечно, лучше, но ненамного. Поэтому у меня получится.
Ясным тропическим вечером Барбара возвратилась с урока гавайского танца. Когда-то она сама брала уроки в местной танцевальной школе, скромно участвовала в общинных концертах, станцевала однажды на фестивале «Коке'е Банана Пока». Но подлинной исполнительницей гавайских танцев она не была. Настоящую хулу плясали доисторические племена, не знавшие железа и грешившие человеческими жертвоприношениями. Однако появление Барбары на сцене сдуло оттуда всех остальных. Хула, которую танцевала Барбара, была танцем, который родился бы на Гавайях, стань они полинезийской сверхдержавой с ядерными каноэ-авианосцами. Ее хула была посвящена 1999 году. Это был яркий, самоотверженный танец, торжество безопасного секса, стероидов и стиля гимнастического зала.
Теперь Барбара была на Кауаи гуру постмодерновой хулы. У нее была собственная танцевальная школа и две дюжины влюбленных в нее либеральных американок средних лет, свято в нее веривших и готовых повиноваться любому ее жесту.
Старлиц наблюдал с безопасного расстояния, как босая Барбара выходит из своего «мерседеса». Ее бедра были обернуты цветастой юбкой, грудь венчал тесный лифчик без бретелек, голову — плетеная шляпка с цветком. Легко миновав сорок футов красной мшистой грязи, она взошла на крыльцо с такими чистыми ногами, словно по пути побывала на педикюре.
— Легги! — Барбара еще больше расширила огромные раскосые глаза. — Алоха, дружок!
— Рад тебя видеть.
Она прикоснулась губами к его виску. Он был поражен. Обычно поцелуй Барбары заканчивался еще в воздухе и больше напоминал ласку деревянной туземной богини. На сей раз состоялось настоящее плотское соприкосновение.
— Где ты столько пропадал? — пропела Барбара самым сногсшибательным сценическим голосом. — Я боялась, что ты нас разлюбил.
— Дела… — пробормотал Старлиц.
— Побудь с нами, Легги. Добро пожаловать в рай. — И она выразительно щелкнула пальцами: — Аnuаnuа о te heiti nehenehe to tino e.
— А, да, нет, может быть. — Старлиц старался не таращиться на нее. Человек, не знавший Барбару так давно, как он, ни за что этого не различил бы, но он увидел, что она стареет. С непередаваемым изяществом — но стареет. На ее прежде безупречном лице появились мелкие зацепки, тревожные намеки на морщинки, на великолепных волосах сильнее, чем раньше, был заметен слой кокосового масла.
Солнце. Соленая вода. Серфинг. Старлиц даже обнаружил на ее бедрах три-четыре лишних фунта плоти — следствие увлечения жареной свининой.
Барбара вплыла в дом, Старлиц последовал за ней, сбросив у двери сандалии.
— Как тебе здесь живется, крошка?
— Здесь все со мной очень милы.
— Неужели?
— На Кауаи я своя, ohana [65]. Меня любят всюду: в цветочной лавке, в кафе. — Ее паузы волновали еще сильнее, чем звук ее голоса. — Понимаешь?
— Понимаю, Барбара. Здесь известность перестала быть для тебе обузой. Здешний простой многонациональный люд умеет заглянуть за оболочку и разглядеть твою хрупкую душу.
— Я могла бы сказать то же самое, если бы захотела.
— Я вынужден просить тебя об услуге, — поспешно сообщил Старлиц.
Барбара широко улыбнулась и потрепала его по плечу. Старлицу показалось, что в ней стало меньше от танцовщицы хулы и больше от мастерицы кун-фу.
— Ты не меняешься, Старлиц.
— Мы с Макото заключили пари. Я проиграл. Ты знаешь об этом?
Барбара важно кивнула.
— Волшебство!
— Да. Ты не откажешься поехать с нами на реку Ваиалуа? Мне нужна добровольная помощница. Лучшая кандидатка — ты.
После дальнего перелета Старлица рано сморил сон. Наутро он и Зета встали вместе с птицами, взяли машину из хозяйского гаража и покатили в Лихуэ за свечами, дымовыми шашками, взрывпакетами и зеркалами.
Зета была вымазана ярко-фиолетовым кремом от загара — новомодным и параноидальным ответом на утончение озонового слоя планеты. Инструкция требовала покрыть им ребенка с головы до ног, чтобы потом, в разгар двадцать первого века, у него не обнаружилось рака кожи. Фиолетовый цвет служил для того, чтобы на теле не осталось ни одного незащищенного клочка. Крем быстро впитывался, но Зета не возражала ходить фиолетовой и мазалась им трижды в день.