Брюс Нэш – Все, что мы помним (страница 19)
Есть даже счастье.
Интересно, как он туда попал?
Так и видишь любовь в том, как он щекочет эти пальчики. Так и видишь счастье в этих детках. В их крошечных счастливых пальчиках.
Мой сын… Моя дочь… Моя счастливая дочь. Мой счастливый сын.
Нет, это на них совсем не похоже.
Наверное, я не уделяла должного внимания их пальчикам.
Любви.
Счастью.
И все же нет счастья в разрыве, отхватившем верхнюю часть фотографии, нет любви в этой разлохмаченной кромке, которой оканчивается шея моего безголового мужа – эта шея с ее мерзкими складками.
Есть гнев.
Есть страх.
Страх?
Чей страх?
Мой, конечно же.
В этой разлохмаченной кромке несомненно есть страх, равно как злость и ожесточенность. Который тем не менее почему-то никак не… как это там говорится… не вяжется со всем остальным. Не укладывается в общую картину. Которая даже вовсе никакая не картина, а фотография.
Мне нужно прекратить играться со словами.
Мне необходимо вспомнить.
И помнить об этой необходимости.
Я помню эти складки у него на шее, потому что они, как и сама его шея, резко выделялись на фоне его всегда белого воротничка, над его обычным синим галстуком. Над… На фоне… Всегда… Обычно…
Он всегда любил носить воротничок и галстук. А теперь: ну кто же любит носить воротничок с галстуком? Кто теперь любит носить воротничок с галстуком? Никто – вот кто. Хотя я не могу быть в этом совершенно уверена, естественно. Впрочем, мой первый муж не был никем. В этом-то я как раз совершенно уверена. И не думаю, что он носил воротничок и галстук только лишь потому, что этого требовала от него эта, как ее там… профессия.
Профессия… Какая-то профессия у него точно была, я в этом совершенно уверена.
Экономист в банке? Который сидит в банке на банкетке и экономно выдает банкноты для устройства банкетов?
Министр? Министрант? Менестрель?
СНС? ДТН? ВИП?
Или еще какой-нибудь такой акробат… акроним?
ОМГ, как сказали бы Частити и Фелисити.
Кем-то он был, во всяком случае.
Хотя пофиг, как сказали бы Частити и Фелисити.
Однако я просто невыносима. Поскольку все-таки припоминаю, кем он был. Это очень скучно – припоминать подобные вещи, но я припоминаю.
У него были инвестиции. И он ими управлял.
Он был буквально инфицирован инвестициями.
Его инвестиции были очень успешными.
И он инвестировал в том числе и в меня. Так что я тоже подлежала управлению с его стороны.
Поэтому лучше сказать, что
Он любил носить воротничок и галстук, и эти мерзкие складки у него на шее резким контрактом… контрастом выделялись на фоне его жесткого белого воротничка и туго завязанного синего галстука.
Вот это-то я как раз хорошо помню.
У него была манера высоко вытягивать шею над воротничком и галстуком, удлиняя, растягивая каждый ограниченный складкой сегмент этой своей складчатой шеи, высоко вздымающейся надо мной.
Словно аккордеон… гармошку.
Что полностью гармонировало с остальным его поведением. А мне лишь оставалось смотреть снизу вверх на эту могучую гармонь, вытягивающуюся из тугого белого воротничка.
«Смотри на эту мою могучую шею, которая так высоко вздымается над воротничком и галстуком, и слушай, что я тебе говорю!»
И все, что он мне говорил, всегда касалось только меня, и всегда лишь того, что во мне было не так. Что, по его мнению, было во мне каким-то негармоничным.
Он, так высоко вздымающийся надо мной… И всегда прав. А я – так далеко внизу. И всегда неправа.
Это частенько вызывало у меня смех. Не в хорошем смысле. Молчаливый, тайный. Гневный.
А потом, в один прекрасный день, у него оторвалась голова.
Мне надо поговорить об этом со своими детьми.
Но сначала следует Всесторонний Пересмотр моего Плана Исхода.
Что включает в себя множество планшеток с зажимами, множество опросов, замеров моего пульса и температуры, качаний резиновой груши, чтобы поднять мне кровяное давление, постукиваний крошечными молоточками по коленке, тщательнейшего исследования моей мочи и бесконечных, ужасных улыбок Сердитой Медсестры.
Мои лекарства пересматриваются, переоцениваются и перекалибруются заново, а затем перепланшетируются. Форма и цвет пилюль и таблеток меняются. Девушка из Бессарабии с таким восторженным пылом объясняет мне их, как будто это какие-то новые лакомства из магазина волшебных леденцов. Сердитая Медсестра, будучи профессионалом, именует все это моим новым Режимом Терапевтического Вмешательства.
Моим персональным, сугубо индивидуальным режимом.
Менеджер по Исходу напрямую во всем этом не участвует – по крайней мере, не в непосредственном, Личностно Ориентированном смысле. Но я знаю, что сейчас он в своем кабинете – следит за Всеохватностью и Комплексностью процесса. Вижу там с ним своего сына, когда мы с моим ходунком в очередной раз отправляемся заблуждаться, и у них вид людей, обсуждающих аккаунты и пароли.
– Просто рутинная реструктуризация, – говорит мой сын, когда я у него об этом спрашиваю.
– Картинная что? – переспрашиваю я.
Он объясняет, что внесен ряд незначительных изменений по части функционала моего аккаунта.
– Пункции анала? А это еще зачем?
Мой сын говорит, что речь идет всего лишь о новой конфигурации настроек брандмауэра и транзакционных протоколов. Я спрашиваю у него, уж не причастен ли к этому тот самый транснациональный брандмейстер, который приделал в лифте ту табличку с картинкой, запрещающую мне ездить в нем, когда из головы у меня вырываются языки пламени. А еще добавляю, что никаких протоколов он на меня не составлял, поскольку я этого запрета не нарушаю.
– Мама… – говорит он. – Ты, естественно, можешь абсолютно в любой момент получить доступ к своему аккаунту.
– Естественно.
– Используя свой пароль, – добавляет он.
– Свой пароль, – говорю я.
Моя дочь хочет поговорить о комнатных растениях. А я хочу поговорить с ней о любви.
Стоя на коленях возле ванны, она говорит, что у меня их слишком уж много. В смысле, комнатных растений, а не ванн.
Я хочу сказать ей, что у меня слишком уж много безголовых первых мужей. Слишком уж много Всесторонних Пересмотров моего Плана Исхода.
Помоги мне, доченька, хочу сказать я. Мне страшно. Помоги мне, пожалуйста!
Но, конечно, она
Подумываю сказать ей, что меня не так чтобы и волнуют эти комнатные растения. У меня ведь есть листья и деревья в моем окне, а за этим окном – цветущий сад с дядечкой постарше.