Брюс Голдфарб – Убийство в кукольном доме (страница 10)
Несмотря на внешнее благополучие, в браке скоро возникли трения[73]. Фрэнсис и Блеветт были совершенно разными людьми. Он христианин, часто ходивший в церковь, Фрэнсис же б
Блеветт не мог поддержать энтузиазм жены в рукоделии и ремеслах. Фрэнсис отличалась вспышками творческой энергии, порой ее так захватывали идеи, что она работала днями и ночами. Скорее всего, в браке она ощущала, что ее недооценивают, что ей не удается реализовать себя.
Ни Фрэнсис, ни Блеветт так и не научились приспосабливаться друг к другу ради сохранения брака. Он был единственным ребенком своих родителей, а она — единственной дочерью, причем избежавшей социализации в школьных условиях. Ни один из них не был готов избавляться от своих привычек.
До замужества Фрэнсис вела определенный образ жизни — тот, которого ожидали ее родители и к которому она привыкла. Доходы Блеветта не могли удовлетворить все ее потребности, так что пара была вынуждена получать финансовую поддержку Глесснеров. Молодая семья принимала ее с благодарностью, но, несомненно, зависимость угнетала и Фрэнсис, и Блеветта, хоть и по разным причинам. Деньги свекров, скорее всего, уязвляли мужественность Блеветта и его уверенность в роли добытчика в семье. Фрэнсис не нравились обязательства, связанные с помощью родителей, напоминание об их присутствии и контроле в ее жизни. Любой, кто был ребенком, понимает, что родительская любовь хоть и желанна, но порой может душить и подавлять. Фрэнсис раздражало то, что она не достигла независимости и автономии, которых ждала от взрослой жизни.
Их первый ребенок Джон Глесснер Ли родился 5 декабря 1898 года, чуть более десяти месяцев после свадьбы. «Доктор несколько раз сказал, что никогда не встречал более героической девушки или хотя бы с четвертью того стоицизма, что она проявляла весь день, — заметила Фрэнсис Макбет в своем дневнике. — Она ни разу не вскрикнула и не пожаловалась»[74].
Фрэнсис пришлось нелегко после рождения Джона. «Она очень нервничает, — записала ее мать. — В субботу я три раза была в доме Фрэнсис и несколько раз застала ее в слезах. Вчера она сказала мне, что ей не нравится ее нянька, что она вздорная и своевольная, не мила и не нежна. Я поговорила с нянькой, постаралась сделать ей внушение и все уладить»[75].
К тому времени как в 1903 году родился второй ребенок пары, Фрэнсис Ли, Джон Джейкоб Глесснер построил для своих детей похожие дома в квартале от своего. Внушительные трехэтажные здания были симметричными: дом, где жил Джордж с женой Элис и детьми, стоял напротив того, в котором жила семья Ли.
Вскоре после рождения дочери Блеветт Ли съехал из семейного дома. Конкретные причины, которые привели к разъезду, не зафиксированы, но, скорее всего, клин между супругами вбили глубокие расхождения в темпераменте и воспитании. Впрочем, Блеветт Ли сохранил хорошие отношения со свекрами, ведь Глесснеры никогда не теряли симпатии к зятю и понимали сложность брака с упорной и требовательной женщиной.
Блеветт снял квартиру на углу Прейри-авеню и Двадцать второй улицы, прямо над квартирой теток Фрэнсис, Хелен и Анны, и каждый день навещал своих детей. Закончив работу, он заходил в дом ровно в пять, читал детям Библию или «Сказки Дядюшки Римуса» (сына и дочь приводило в восторг его выразительное исполнение ролей братца Кролика и братца Лиса) и уходил 40 минут спустя. Нередко он заходил и к Хелен и Анне.
Семья Ли ненадолго воссоединилась в 1905 году, когда был зачат их третий ребенок, Марта. Вскоре после рождения Марты, осенью 1906 года, Блеветт окончательно съехал.
Разрыв ранил Блеветта, но он никогда не отзывался дурно о матери своих детей, как свидетельствуют воспоминания его сына Джона Глесснера Ли. Фрэнсис же весьма «резко и пристрастно»[76] говорила о Блеветте.
Тем временем Джордж Глесснер все больше времени посвящал семейному дому в Нью-Гэмпшире, особенно теперь, когда родители состарились. Свежий воздух «Рокс» дарил Джорджу желанную передышку от тяжелой аллергии, которая ухудшалась из-за ядовитого смога, укутывавшего улицы Чикаго.
Живя в «Рокс», старший сын занялся давно интересующими его проектами: улучшил дороги, проложенные отцом, и перенаправил воду из заброшенной водонапорной станции Бетлехема в резервуар на семейном участке. Джордж построил электростанцию, которая обеспечивала усадьбу электричеством.
Здесь находились полноценная столярная мастерская, оборудование для плавки металла и любой инструмент, который мог бы понадобиться Джорджу. В его распоряжении было 80 работников, многие из них жили на территории поместья. Джордж построил и дом для себя, куда в 1907 году окончательно перебрался с женой и тремя детьми. Он приобрел б
Глесснер три года был городским ревизором Бетлехема, и в 1912 году его избрали в Палату представителей, где Джордж служил два срока. Он выполнял ряд гражданских обязанностей, в том числе был попечителем сберегательного банка Литлтона и президентом Больничной ассоциации этого городка (ассоциацию основал отец Джорджа, построивший в 1907 году современную больницу общего профиля на 15 коек).
В Рождество 1903 года Джон Джейкоб Глесснер передал дочери Фрэнсис 125 тысяч долларов в акциях International Harvester и 100 тысяч в акциях — ее брату в дополнение к тем 25 тысячам, которые Джордж получил после окончания Гарварда[77]. Дивиденды обеспечили обоих детей Глесснеров надежным источником дохода до конца их жизни.
В те же рождественские дни несколько друзей Фрэнсис с детьми оказались среди двух тысяч посетителей театра «Ирокез» на мюзикле «Синяя борода». Недавно построенный театр рекламировали как абсолютно огнестойкий. 30 декабря зал, рассчитанный на 1600 зрителей, размещенных на трех уровнях, был полон. Еще несколько сотен смотрели представление со стоячих мест на галерке, около 300 человек работали на сцене или за кулисами.
В начале второго акта искры дуговой лампы подожгли муслиновый занавес. Пламя быстро разгорелось, заполнив театр густым дымом. Началась паника. Более 600 человек погибли, среди них было много женщин и детей[78]. «Это было самое ужасное, чудовищное событие, самый кошмарный позор для цивилизованного города», — записала Фрэнсис Глесснер[79].
Точное число погибших не известно: некоторые тела унесли с места катастрофы, многие обгорели настолько сильно, что их невозможно было опознать, людей приходилось идентифицировать по ювелирным украшениям, одежде или другим личным вещам. Трагедия в театре «Ирокез» по сей день остается самым смертоносным пожаром в одном здании за всю историю США.
Вечером того дня Джордж Глесснер отправился к театру, чтобы помочь разыскивать тела[80]. Фрэнсис обнимала детей в доме своих родителей. Какая чудовищная трагедия! Такое могло случиться с кем угодно, думала она. Как страшно потерять ребенка или родителя, брата или сестру — и больше никогда их не увидеть. Даже в гробу. Самым душераздирающим было то, что некоторые тела так и не опознали.
Летом 1911 года Фрэнсис читала в газетах новости о скандальном похищении картины Леонардо из Лувра и вспоминала, как побывала в знаменитом музее Парижа с родителями в 1890 году. Кто-то, оставшись незамеченным, вышел из музея с «Джокондой» — малозаметной работой, написанной маслом на доске из белого тополя и изображавшей жену торговца. Картина была приятна глазу, но не особенно примечательна как предмет искусства. Похищение обнаружили только под конец дня, когда один художник обратил внимание на четыре крепления на стене вместо «Джоконды».
Портрет, сегодня более известный как «Мона Лиза», немедленно обрел популярность, когда кража попала в заголовки по всему миру. Полиция не могла разгадать загадку исчезновения картины и даже в какой-то момент взяла под арест Пабло Пикассо, допросив его как подозреваемого. Виновного тогда так и не нашли. Лишь более двух лет спустя арестовали преступника — бывшего работника музея по имени Винченцо Перуджа, он пытался продать картину арт-дилеру.
Эта кража вывела «Мону Лизу» из мрака безызвестности и сделала одним из самых узнаваемых и обсуждаемых предметов искусства в мире.
Преступление могли бы расследовать очень быстро: на раме, в которой выставлялась картина, остался один отпечаток пальца. В архивах были отпечатки Перуджи, снятые после его предыдущих мелких столкновений с законом. Но полиция Парижа классифицировала записи о преступниках на основе бертильонажа. Отпечаток не идентифицировали.
Услышав о краже «Джоконды», Фрэнсис и представить себе не могла, что однажды станет авторитетом в обследовании мест преступлений.
Примерно в то же время Джону, тринадцатилетнему сыну Фрэнсис, поставили диагноз «туберкулезные гланды» (эту инфекцию лимфатических узлов на шее в наши дни вылечили бы курсом антибиотиков)[81]. Тогда же считалось, что лучшим лечением будет отдых на морском курорте.