Бродячий Философ – Руководство попрошайки (страница 2)

Гнев (3–6 месяцы): Вы начинаете ненавидеть прохожих. «Как они смеют проходить мимо?» - думаете вы. «У них есть всё, а у меня ничего». Вы превращаетесь в агрессора. Достоинство подменяется гордыней. Вы начинаете требовать, а не просить. Это опасная стадия, которая ведет либо к тюрьме (за грабеж), либо к потере точки, либо к алкоголю.

Принятие / Равнодушие (от 6 месяцев): Вы перестаете делить мир на «они» и «я». Вы перестаете оценивать себя глазами прохожих. Вы понимаете, что достоинство - это не то, что вам дают другие. Достоинство - это ваше собственное отношение к себе в момент, когда никто не смотрит.

Вот что происходит на третьей стадии: вы перестаете врать. Вы больше не говорите себе: «Я временно тут, завтра всё наладится». Вы не говорите прохожим трогательные истории про украденный паспорт и больную маму. Вы просто сидите. Или пишете честную табличку: «Пью. Но сегодня трезв. Помогите, если не жалко. Завтра, возможно, снова буду пить. Но сегодня я хочу есть».

И в этот момент, когда вы сбрасываете всю социальную шелуху, когда вы перестаете быть должным кому-то (начальнику, банку, жене, общественному мнению), происходит странная вещь.

Вы становитесь неуязвимым.

Вас невозможно уволить. Вас невозможно унизить, потому что вы сами уже назвали себя самым страшным словом, которое только можно представить. Вы - никто. А раз вы никто, то вы - абсолютно свободны.

Знаете, почему во всех религиях монахи дают обет нестяжания и нищенства? Потому что это самый быстрый способ уничтожить эго.

В мире «нормальных» эго подпитывается каждую секунду: новая машина, повышение, лайк в Instagram, зависть соседа. Эго - это наркоман, которому постоянно нужна новая доза подтверждения своей значимости.

Попрошайничество - это жесткая ломка эго.

Вам никто не завидует. Вас никто не повышает. Вы не покупаете вещи. Ваше эго умирает медленно и мучительно. И в момент его смерти вы начинаете замечать то, чего не видели раньше.

Вы замечаете, как прекрасен свет фонаря в луже после дождя, потому что у вас больше нет спешки, чтобы пройти мимо этой лужи.

Вы начинаете чувствовать людей не по их костюмам, а по их шагу. Шаг благодетеля отличается от шага равнодушного - у него другая вибрация асфальта.

Вы перестаете делить людей на «плохих» и «хороших». Вы начинаете видеть систему. Тот, кто плюнул, возможно, сам сегодня получил пинок. Тот, кто дал тысячу, возможно, отдает последнее, потому что когда-то был на вашем месте.

Но есть в этом состоянии и ловушка. И она страшнее, чем алкоголь.

Свобода от времени и социальных обязательств наркотична.

Многие попрошайки, которые скопили достаточно, чтобы вернуться в общество, не уходят. Почему? Потому что возвращаться в систему - это снова надевать наручники. Снова вставать в 6 утра, снова терпеть начальника, снова врать, снова играть роль.

На улице ты - царь своего квадратного метра. Ты сам себе хозяин.

Это превращает попрошайничество из временной меры в экзистенциальный выбор. Ты выбираешь бедность, потому что она дает тебе подлинность. Ты выбираешь голод, потому что он обостряет чувства. Ты выбираешь презрение общества, потому что это честная цена за то, чтобы больше никогда не участвовать в этой гонке.

И вот тут возникает главный философский вопрос, который я адресую читателю: Что лучше: быть рабом с полным желудком или свободным с пустым?

Я не знаю ответа. Я знаю только, что, пройдя через это, я больше никогда не смогу смотреть на человека с протянутой рукой как на «дно общества». Я вижу в нем либо сломленного, либо прозревшего.

А вы - кого видите вы?

Если вы оказались в этой ситуации или пишете об этом, запомните три вещи, которые спасут ваше сознание:

Отделите «я» от «обстоятельств». Вы - не ваша табличка. Вы - не сумма в кружке. Вы - это ваше отношение к тишине внутри себя.

Не пытайтесь «сохранить лицо» для прошлой жизни. Это убивает. Если вы будете цепляться за статус инженера, сидя в грязи, вы сойдете с ума. Примите, что сейчас вы - никто. И в этом «никто» есть огромная сила.

Бойтесь привыкания к свободе. Если вы планируете вернуться, ставьте себе жесткие сроки и не позволяйте себе полюбить эту пустоту. Потому что, полюбив ее однажды, вы будете тосковать по ней в каждой кабинете, в каждой очереди, в каждом «важном совещании» до конца своих дней.

Глава 7. Глянец и пепел: История профессора, его жены и цены одной минуты

«В мире, где время - это деньги, я вдруг понял, что время - это миллиграммы карбоплатина, капающие в вену моей жены. И моя задача была проста: украсть у равнодушного города столько минут, сколько нужно, чтобы купить следующий флакон.»

Его звали Андрей Николаевич. Тридцать лет он читал лекции по истории Средневековья в университете, который когда-то носил имя Ленина, а потом - просто «федеральный государственный». Его мир состоял из архива, пыльных фолиантов, студенческих билетов и тихого счастья вечеров на кухне с женой Ириной.

Ирина работала учительницей музыки. У них была однокомнатная квартира на окраине, две полки с пластинками и кот, который спал на его диссертации.

Потом университет «оптимизировали». Ставка сократилась. Сначала урезали нагрузку, потом - лишили кафедры. Андрей Николаевич оказался на пенсии, которую он называл «подаянием государства», но иронизировал мягко, по-стариковски.

Диагноз Ирине поставили в марте. Рак молочной железы, третья стадия.

Первые два курса химиотерапии оплатили по квоте. Но когда врачи сказали, что нужны препараты, которых нет в списке жизненно важных, и что счет идет на недели, мир Андрея Николаевича рухнул не в одночасье, а очень медленно, с арифметической точностью.

Он продал всё. Пластинки - коллекция, которую собирал сорок лет, ушла за двадцать тысяч рублей какому-то перекупщику, который даже не скрывал своей радости. Книги - те, что не были совсем уж редкими, - разобрали бывшие коллеги, кто за пятьсот, кто за тысячу. Кота пристроила соседка. Квартиру продать не успели: процедура заняла бы два месяца, а у Ирины были недели.

Когда закончились последние деньги, Андрей Николаевич остался один на один с табло в аптеке, где цена за один флакон препарата равнялась его академической пенсии за три месяца.

Он не пил, не курил и никогда в жизни не брал чужого. Идея выйти на улицу с рукой пришла к нему не как решение, а как констатация факта: других вариантов не осталось.

«Я сидел в коридоре онкологического отделения и считал плитки на полу. Тридцать две плитки от регистратуры до палаты. Ирина спала после капельницы. Я вдруг понял, что всё, чему я учил студентов - о рыцарской чести, о достоинстве в эпоху упадка, о том, как человек сохраняет лицо перед лицом смерти - это красивые слова. Пока у тебя есть деньги. Когда их нет, честь становится роскошью. Я выбрал жизнь Ирины.»

Он взял самую старую одежду, которую нашел: выцветшие джинсы, свитер с катышками и тот самый твидовый пиджак, в котором ходил на лекции. Это был не просчитанный образ. Это была попытка удержаться за свою прежнюю жизнь хотя бы фактурой ткани.

Место он выбрал не у метро, не у храма. Он встал у входа в онкологический центр.

«Почему здесь?» - спросите вы. Потому что я был трусом. Я боялся, что меня узнают студенты или соседи. А здесь, у ракового корпуса, все были своими. Никто не смотрел свысока. Здесь каждый знал цену минуты.»

Он не взял табличку. Он просто стоял, опустив голову, с картонной коробкой из-под лекарств в руках. Внутри коробки лежала справка из больницы, копия рецепта и фотография Ирины - молодая, с длинными волосами, смеющаяся.

В первый день он простоял четыре часа. За это время на него посмотрели сто тридцать семь человек (он считал). Четверо остановились.

Первая была женщина лет пятидесяти с авоськой. Она прочитала рецепт, посмотрела на фотографию, заплакала и положила пятьсот рублей.

Держитесь, сказала она. У меня сестра так же… не спасли. Она ушла, а Андрей Николаевич стоял и не мог пошевелиться от неловкости. Ему казалось, что он обманул эту женщину. Что он использовал чужое горе. Но потом он посмотрел на купюру в руке и подумал: «Это один процент от флакона. Сто шагов. Еще девяносто девять таких женщин, и я куплю одну капельницу.»

Вторым был молодой парень в наушниках. Он бросил мелочь, даже не замедлив шаг. Монета упала мимо коробки и покатилась по асфальту. Андрей Николаевич, профессор, доктор исторических наук, победитель всероссийских олимпиад по латыни, встал на колени и собрал монеты по одной. Пять рублей, два рубля, десять.

«Я вспомнил, как на лекциях рассказывал студентам о "позорных столбах" средневековой Европы. И подумал: вот он, мой позорный столб. Но знаете, когда на кону жизнь человека, которого ты любишь больше всего на свете, твое тело перестает чувствовать унижение. Оно просто выполняет функцию: согнуться, поднять, положить в коробку.»

За четыре часа он собрал тысячу двести рублей.

Вскоре Андрей Николаевич выработал систему. Он выходил на место к семи утра, когда открывался аптечный пункт при центре, и стоял до восьми вечера.

У него не было выходных. Время для него перестало быть линейным. Оно стало целевым.

«Я научился измерять жизнь не часами, а "Ириниными днями". Один мой день - это ее шанс. Стоять дольше - значит, отсрочить конец. Стоять меньше - значит, приблизить.»