Броди Эштон – Моя леди Джейн (страница 17)

«“Даром”… – У него раздулись ноздри. – Да им невозможно управлять! – мелькнуло в конской голове. – И называй меня, наконец, Ги!»

Весь день он провел, расхаживая по своей «клетке» взад-вперед. Конечно, молодой Дадли знал, что положение это временное и он не навсегда заперт в спальне, но возможность скакать где заблагорассудится, ни от чего и ни от кого не завися, давно стала неотъемлемой потребностью его души. Ги часто думал: не в этой ли потребности и заложена первопричина его проклятия? Нечто внутри него рвалось бежать куда глаза глядят, на волю, подальше от родительского разочарования, каковое он всегда ощущал.

Мало того что второй, а значит, во всех отношениях незначительный сын – к тому же без соответствующего родового носа, – так еще и тратит все время на бессмысленное чтение поэзии и драматургии! На всякую ерунду, как любил выражаться отец. В тринадцать лет он злостно пропустил занятие по фехтованию, чтобы вместо этого посидеть с книгой под деревом близ Дарэм-хауса. Когда отец поймал его за этим занятием и пригрозил суровой карой, он просто убежал от него через поле и далее вниз по дороге, ведущей прочь из Лондона, и бежал, не останавливаясь, до самой кромки темного леса.

Ги жил, чтобы бегать. И бегал, чтобы жить.

И вот теперь мало ему унижения от превращения в жеребца прямо перед лицом молодой жены, так он еще и оказался заключенным в комнате, как… животное в клетке – такое слово, кажется, употребила Джейн. Раньше его стыдились родители, теперь будет стыдиться еще и жена, только и всего.

А поскольку это, как ни крути, был первый день жизни, к каковой принято применять эпитеты «счастливая», «новая» и «супружеская», то ему оставалось только прийти к выводу: брак есть существование в четырех крепких стенах, и дверь, что ведет на свободу, так мала, что через нее не протиснешься, а окно так высоко, что в него не выпрыгнешь.

В голове его сложились строчки стихотворения.

Здесь душно, промозгло и сыро, и жребий жесток. Конь тих и понур, ему смазать бы бок, Чтоб чрез узкую дверцу попасть в кабинет, Но что толку – оттуда пути тоже нет.

Не лучшее его творение.

Глава 7

Эдуард

– Эдуард, дорогой, – произнесла матушка Пенн, сидя в кресле у его кровати, – ешьте суп.

Она поднесла ложку к его губам, и он позволил ей скормить ему пару глотков. Затем отвернулся…

– Ну прошу вас, осталось совсем немножко, – уговаривала старушка.

– Я не голоден. – Ему очень хотелось напомнить ей, что он король, а не какой-нибудь сопливый мальчишка, которым можно запросто командовать, но облечь эту мысль в слова и высказать ее требовало непосильного для него сейчас напряжения. Вместо отповеди он просто откинулся на подушки и теснее прижался к теплому телу Пэтти, растянувшейся рядом с хозяином. Хвост собаки задорно молотил по одеялу. Матушка Пенн облизала губы и бросила на Эдуарда тоскливый взгляд, выражавший полную готовность кормить его сколько потребуется, если сам он не в состоянии управиться с этой тяжелой задачей. Он же слишком устал, чтобы ответить ей каким бы то ни было взглядом.

– Государь, – снова запричитала нянька, – вы должны есть, чтобы к вам вернулись силы.

Эдуард знал, что так оно и есть, но вся сцена из-за этого не казалась ему менее унизительной. Вспомнив о минувшей ночи, он почувствовал еще большую подавленность. После свадебного ужина по пути к карете у него резко подкосились ноги, и он рухнул на голую землю, прямо в грязь. Кто-то из лакеев с легкостью подхватил его на руки, словно король был не королем, а субтильной женщиной, и потом бережно нес его всю дорогу до дворца. По лестнице в опочивальню его тоже пришлось нести на руках, и с тех пор он так и не нашел в себе сил встать с кровати. Эдуард проспал всю ночь и бóльшую часть утра, но все равно проснулся совершенно разбитым, словно ни на минуту не смыкал глаз. И вот его кормят с ложечки, как младенца.

Смерть – он впервые по-настоящему ощутил ее приближение.

Конечно, король знал, что умирает, но никогда еще мысль об уходе не вставала перед ним с такой страшной очевидностью. Силы оставили его и вряд ли уже вернутся. Приступы кашля участились, в суставах и позвоночнике появилась ноющая боль. Даже голова у него словно бы растрескалась на небольшие кусочки, и мысли с трудом, будто бы через густую облачность, достигали мозга.

Он умирает.

Уже. Разве мастер Бубу всего неделю назад не дал ему как минимум шесть месяцев? А в лучшем случае – и год.

«Я умираю», – подумал он в каком-то странном оцепенении. Получается, гораздо раньше, чем ожидалось. Никакие супы не имеют никакого значения.

– Государь… – настаивала няня.

– Оставьте меня, – пробормотал Эдуард, а когда та не проявила достаточного проворства, рявкнул: – Оставьте!

Пэтти подняла голову и обнажила зубы, пугая несчастную старуху.

Матушка Пенн быстро заковыляла прочь. Король успокоил Пэтти, положив руку на ее гладкую макушку и тихонько погладив ее. Собака снова завиляла хвостом. Эдуард закрыл глаза. Перед его закрытыми веками поплыли сцены бракосочетания Джейн. Он вспомнил, как она стояла у алтаря, вся в золоте, серебре и драгоценных камнях, как сияли ее рыжие волосы. Мысленно вернулся ко взгляду Гиффорда, которым тот, казалось, хотел объять Джейн целиком, когда король подводил ее к алтарю. К вспышке удивления и явного мужского интереса, мелькнувших в этом взгляде перед тем, как жениху удалось сделать его вновь равнодушным и непроницаемым.

Прочитав на его лице эти чувства, король преисполнился надежды, что все это перерастет для Джейн в нечто лучшее, чем просто брак по государственному расчету. Возможно, она все-таки обретет в этой жизни любовь.

«А вот я никогда не обрету», – мелькнуло у него в голове.

Он припомнил прохладное прикосновение маленькой руки Джейн к своему локтю, когда они шли по коридору.

«Никогда женщина не прикоснется ко мне с нежностью», – подумал он.

Припомнил, как пылали щеки Джейн, когда Гиффорд приподнял ее лицо, чтобы поцеловать.

Эдуард вздохнул. Пэтти пробралась вверх по постели и лизнула хозяина в подбородок. Эдуард раздраженно оттолкнул было ее голову от себя, но, одумавшись, продолжил чесать за ухом.

В последний раз король оказался рядом с Джейн в конце праздничного пира, когда лорд Дадли объявил, что пришло время молодым «уединиться», как он выразился, и Джейн подошла к двоюродному брату пожелать спокойной ночи. По особому блеску в глубине ее черных глаз и прямой, как струна, осанке он понял, что в ней пылают одновременно гнев и страх перед тем, что должно сейчас случиться.

Осуществление таинства брака, так сказать.

– Джейн, – Эдуард наклонился и зашептал ей на ухо: – Не терзай себя. Все будет хорошо.

– Он на ногах не стоит, – прошипела она в ответ. – Теперь к списку несомненных достоинств моего супруга мы можем добавить еще и определение «пьяница». Выпивоха. Пропойца. Алкоголик. Поклонник Бахуса. Бражник. Сизый нос.

– Со временем ты обнаружишь в нем что-то, что тебе понравится, – ответил король и поцеловал ее в щеку. – Будь счастлива, сестрица. Хотя бы ради меня.

Потом Гиффорд нетвердым шагом увел новобрачную. В опочивальню.

«А мне ни с кем не суждено «осуществить таинство брака», – пронеслось в мозгу у Эдуарда. – Я умру девственником».

И ему стало еще жальче себя, чем обычно.

Скрипнула половица рядом с кроватью, и он открыл глаза. Над королевским ложем навис мастер Бубу, а позади него мелькали очертания могучего носа лорда Дадли. Лекарь взялся за запястье Эдуарда, измерил пульс, нахмурился.

– Ну что, есть у вас для меня хорошие новости? – улыбнулся монарх собственной горькой шутке и тут же зашелся в приступе кашля.

– Боюсь, что нет, ваше величество, – ответил лекарь, когда кашель утих. – Напротив, ваше положение ухудшилось. У вас очень слабое сердце. Очевидно, свадебная церемония потребовала слишком серьезного напряжения сил.

Про себя Эдуард решил: никогда – что бы ни случилось, при любых обстоятельствах – он не пожалеет о том, что побывал на венчании Джейн.

– И что же нам делать?

– Я принес укрепляющую микстуру. – Бубу помог королю принять сидячее положение, а Дадли передал ему кубок с темной жидкостью, столь же противной на вкус, сколь и вонючей, – словно гнилые листья с примесью укропа. Однако почти сразу после того, как этот напиток соприкоснулся с языком Эдуарда, тот почувствовал себя немного лучше. Разум прояснился и уже не казался своему владельцу таким измученным.

– На каком-то этапе мне, вероятно, придется отворить вам кровь, – сообщил Бубу после того, как король послушно допил микстуру.

Эдуард подавил гримасу отвращения. Однажды ему уже отворяли кровь, когда он впервые слег с болезнью. И после этого – во всяком случае по ощущениям – он стал только слабее. Да и смотреть, как твоя собственная кровь стекает в специальную чашу, было тяжело.

– Нет, – возразил он. – Никаких кровопусканий.

Бубу не стал спорить. Но было похоже, что вообще-то лекарь потерял всякое чувство страха перед королем, и это огорчало Эдуарда.

Лорд Дадли тем временем выступил вперед с тяжеленным бюваром в руках, который не замедлил установить перед Эдуардом. Затем он достал длинный пергаментный свиток и развернул его на бюваре.

Под заголовком, гласившим: «Новый указ о порядке наследования», размещались длинные столбцы мелким шрифтом отпечатанных букв, расплывавшихся перед взором Эдуарда.