Брижит Обер – Снежная смерть (страница 16)
Малышка Магали, которая относится ко мне с большой нежностью, прыгает ко мне на колени с воплем: «Спорт — это супер!». Я называю ее «малышкой», потому что ее голос и поведение пятилетнего ребенка никак не позволяют мне осознать, что на самом деле ей уже двадцать два года. Я глажу ее по голове. Она начинает заплетать мне косички. Она обожает меня причесывать. Тут она попала в точку, я обожаю, когда возятся с моими волосами. Мне всегда хотелось, чтобы Бенуа расчесывал их, а он вечно отвечал, что почесаться я и сама могу… Эти слова вызывали у нас дикий хохот. Когда я представляю, что он шутил со мной, а сам в это время думал о своей любовнице! Когда я вспоминаю, что он умер… Взрыв, летящие куски битых стекол, крики, паника, острый осколок вонзается в его шею, его недоверчивый взгляд. Полный ужаса и удивления. Последний взгляд, который я увидела, перед тем как очнулась слепой. Еще несколько месяцев назад воспоминание об этой сцене, когда рухнула вся моя жизнь, неизбежно вызывало у меня приступ рыданий. Теперь это стало похоже на выцветшую кинопленку. Мне надо сделать усилие, чтобы заново «увидеть» все подробности. Честно говоря, я этого избегаю.
— … Марион Эннекен, бездомная… — рассказывает Иветт.
— Забавно, это мне что-то напоминает… — бормочет Ян.
— Слово «забавно» тут не подходит! — поправляет его внезапно вернувшаяся Франсина. — Ну, пришло время нам подкрепиться. Милый Леонар, вы не поможете мне отнести этот поднос?
Ворчание. Представляю себе, какое это испытание для человека, неспособного координировать свои движения. Звяканье сталкивающихся чашек. Только бы он не перевернул весь поднос.
— Хорошо, Лео’ар, молодец! — Кристиан подбадривает его, хлопает в ладоши.
Умственно отсталый поздравляет дипломированного математика с тем, что тому удалось поставить поднос на стол. Что чувствует при этом Леонар? И что значит весь мировой интеллект, если тело отказывается тебе повиноваться? Я вспоминаю одного мальчика в Буасси, он часто ходил в кино. Когда он шел, то его руки и ноги дергались в разных направлениях, как у эпилептика, а голова раскачивалась от одного плеча к другому. Он зарабатывал на жизнь тем, что продавал цветы в ресторане, у метро… Ему было очень трудно говорить. Люди часто прогоняли его, как собачонку. Он раздражал, он пугал, при взгляде на него делалось стыдно. В то время я еще была зрячей и однажды прочла в местной газете интервью с этим мальчиком, — его напечатали в рамках исследования проблемы бездомных, и т. д. Он объяснял, что думает и чувствует точно так же, как все остальные люди, и не хочет жить в приюте и получать помощь, предпочитая не прятаться от чужих взглядов и зарабатывать, как «нормальный» человек.
После случившегося со мной я часто думала об этом мальчике. Мне повезло: у меня есть средства к существованию, у меня есть Иветт, крыша над головой, дядя. Я свободна, независима. Как переносила бы я свое увечье, оказавшись запертой в подобном Центре в окружении всяких милых Франсин? Ну, ну, Элиз, дорогая, что это у нас сегодня такие мрачные мысли? Согласна, дорогой Психоаналитик, но происходящее не располагает к веселью, хотя, конечно, я понимаю…
Ближе к вечеру звонит телефон. Лорье: исследование в лаборатории судебно-медицинской экспертизы подтвердило, что глаза, подброшенные в мой почтовый ящик, действительно принадлежали Соне Овар. Убийца вырезал их
Снег больше не идет. Курорт залит ярким солнечным светом, и кажется, что с хорошей погодой вернулось и спокойствие. Больше никаких звонков, никаких зловещих «подарков», никаких изуродованных трупов. Два дня покоя. Я наслаждаюсь ими, вдыхая полной грудью свежий и сухой воздух. Ветви елей шелестят на легком ветерке. Я начинаю эгоистично надеяться, что убийца отправился в другие края.
Я сижу на террасе, нависающей над главной улицей, под моими ногами — крыши деревенских домов. Доносятся приглушенные звуки. С карканьем пролетает ворона. Мартина завернула меня в плед из шотландской шерсти, так, что только нос торчит.
— Ах, видели бы вы, какой прекрасный сегодня день! — сказала она, уходя. — Просто рай земной!
Через приоткрытую застекленную дверь гостиной позади меня я слышу оживленные восклицания Иветт и Франсины, предающихся общей страсти — игре в рами. Они играют каждый день допоздна. Утром я угадываю, кто выиграл, по ликующему или раздосадованному голосу. Сейчас Иветт везет, она кудахчет от удовольствия.
Ян увел ходячих пансионеров на прогулку вдоль холмов. В программе прогулки — игра в снежки и катание на санках.
Летиция и Жюстина пошли в сауну. Они предложили мне составить им компанию, но я отказалась. Никакого желания задыхаться между деревянными досками. Хочется свежего воздуха и солнца. Хочется представлять себе острые сверкающие горные пики, летающих ворон, зайца, бегущего среди заснеженных склонов. Если я как следует сосредоточусь, я почти что вижу их!
Шаги. Кто-то поднимается по лестнице, ведущей на террасу. Уже Мартина? Тень на моем лице. Ищу блокнот, надо сказать Мартине, что я хочу еще немножко посидеть на воздухе.
— Почему ты не любишь меня так сильно, как я тебя?
О, нет! Меня словно ударили ножом в живот. Я сжимаюсь, сердце колотится. Иветт и Франсина так близко, за занавесками. Они могут его увидеть. Он не попытается ничего сделать, нет. Мой блокнот!
Смешок, гадкий смешок испорченного ребенка.
— Чего я хочу? Тебя. Кто я? Я — это я. Ты и я, мой ангел, мостик между Добром и Злом.
Можно подумать, он рассказывает выученный наизусть текст. Невозможно — чувствовать его так близко и не знать, что уготовили мне его руки. Снова шепот:
— Тебе понравились мои подарки?
Пока я пишу, я слышу его частое дыхание, ощущаю его щекой, от него исходит странный пряный запах. Это перец!
— Зачем светит солнце? Зачем приходит ночь? Ты задаешь идиотские вопросы.
Его голос становится жестче:
— Думаю, ты дура. Думаю, что я ошибся в тебе. Думаю, мне придется полюбить кого-нибудь другого, — заключает он с очевидным ликованием.
Шепот становится быстрее, его губы касаются моих, я чувствую неприятный запах из его рта и не могу сдержать отрыжку. Его рука хватает меня за волосы, как лапа хищника.
— Ах ты, маленькая дрянь! Думаешь, тебе все позволено? Да ты ничто, кусок мяса на коляске! А я жру мясо!
Чувствую, как все мое тело покрывается холодным потом. Неужели Иветт не может поднять голову от своего рами? А Мартина, почему бы ей не прийти сюда, напевая? Сердце бьется так сильно, как будто вместо него в грудь вставили барабан.
Что-то холодное касается моего лица. Я сразу понимаю, что это: нож. В прошлом году мне уже довелось испытать подобное, я знаю, каково это, когда рассекают твою плоть. Я знаю, что такое боль. Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое ненависть. Ненависть и злоба поднимаются во мне, почти заглушая страх. Но я не могу ничего сделать. Лезвие приставлено к моему горлу. Я задыхаюсь от его вонючего дыхания. Он убьет меня? Зарежет в этот прекрасный зимний день?
Мое кресло сдвигается вперед. Лезвие по-прежнему прижато к моей сонной артерии. Куда он везет меня? Страх вновь и вновь сжимает сердце. Если он похитит меня, я буду в его власти, во власти типа, который распинает женщин или насилует их электродрелью.
Он толкает меня вперед. Значит, не к лестнице. Нет. К пустоте. Он скинет меня с террасы, я разобьюсь на дороге. Кресло замирает. Ветер усилился. Лезвие отодвигается.
— Знаешь, что такое прыжок ангела, лапочка? Ты будешь прекрасно смотреться!
Я умру. Я умру через несколько секунд. Как глупо, в десяти метрах от Иветт! Я разобью голову об обледеневший асфальт. Из-за этой мрази! Я закидываю назад здоровую руку, пытаюсь схватить его, но он только хихикает.
— Считаю до трех, ангел мой! Раз…
Нет, нет, это неправда!
— Два…
Я не хочу! Это слишком глупо!
— Ррррр…
Глухое, низкое, страшное ворчание. Это он? Удар в спину, сдавленный крик. Что, неожиданно вернулась Мартина? Я нажимаю кнопку «назад» на кресле, натыкаюсь на что-то на полу, ворчание становится громче, собака, это собака! А потом собака издает стон. Быстрые удаляющиеся шаги. Собака жалобно лает.
— Что это тут творится?
Иветт, наконец-то!
— Но это же Сонин пес! Франсина, посмотрите!
— Еще не хватало! И что он тут делает?
Он спас мне жизнь! — хотела бы я заорать. Храбрый Тентен.
— Ой, да у него кровь! У него рана на боку!
— Надо позвать ветеринара, вроде глубокая. Лежи тихонько, малыш, мы тебе поможем. Я дам ему попить, — говорит Иветт, — он, наверное, хочет.
Я остаюсь одна с Тентеном. Он кладет мне на руку свою горячую морду, я глажу его по голове. Этот мерзавец ударил его ножом. Надеюсь, пес успел его как следует укусить.
Иветт возвращается, приносит собаке воды.
— И давно он тут? Надо было постучать в стекло.
Точно. И как я не подумала? Мне надо было вежливо попросить нападавшего подождать пару минут, а уже потом кидать меня в бездну! Я устало хватаюсь за блокнот и описываю произошедшее прыгающими буквами.
Восклицания Иветт, призывы вызвать жандармов. Франсина, разобравшись в происходящем, заводит свои причитания. Потом приходит очередь Мартины, которая сто раз повторяет мне, как она расстроена, что, если бы она знала, и так далее, и тому подобное. Я стараюсь ровно дышать, повторяю себе, как это прекрасно — остаться живой. Входят Жюстина и Летиция, и Франсина посвящает их в случившееся.