Брижит Обер – Потрошитель (страница 20)

Не то что здесь: якобы из-за того, что на термометре вот уже три дня больше 28, в пиджаке и брюках ходит он один. А все остальные вырядились в бермуды и тенниски. Тогда бы уж ходили в пляжных шлепанцах!

— Кстати, Лоранчик, постарайтесь сегодня вечером одеться нормально, чтобы людям в глаза не бросаться.

Скрючившись в драном спальнике, Иисус наблюдал за суетой на вокзале. Ему очень нравился этот уголок близ автоматических камер хранения. Здесь всегда полно народу. Недавно его осенила одна светлая мысль: его шевелюра «растафари» — чудесная мишень для банды засранцев, которые, должно быть, за ним охотятся. Он тут же обрезал предательские космы своим складным ножом, и теперь его изможденное лицо обрамлял нимб, напоминающий грязного ежа. В остальном — тоже порядок: щеки его скрывает всклокоченная борода, а глаза — черные треснутые очки, подарок кореша Доди, индийца, поселившегося на автовокзале под щитом «Канны — Грасс».

Он нащупал свой джембе, дыхнул с локтевого сгиба эфиру, шмыгнул носом и почесал бок. Пора вылезать отсюда. Хватит прятаться! Что он вообще тут делает? Из головы никак не идет какая-то идиотская потасовка. Может, ему вообще все это приснилось? Ну по крайней мере, Друг Бобо на месте — здесь, в лоскутной котомке. Этот раритет «баба-кул»[29] он в свое время тиснул у одной подруги — у кого и когда именно, уже не припомнить, помнится только, что девчонка лишилась всех зубов и сгинула в какой-то больнице. Друг Бобо — это да! Что-то действительно надежное, конкретное, осязаемое, истинное, что ли. Хотя Истинное в последнее время куда-то уходит, и место его занимает зыбкое Вероятное, Возможное, Мечта.

Он выбрался из спальника, закатал его в заляпанный грязью рюкзак, сунул туда же свой инструмент и шаткой поступью двинулся к запруженной народом, гикающей и бибикающей улице.

— Идешь в «Меч-рыбу» сегодня?

Джоанна с торчащими платиновыми волосами покачивалась на своей «веспе» и, поигрывая сережкой в губе, ждала ответа Мелани.

— Уф… не знаю.

— Да ладно, клево же будет. Дамьен играет, — уговаривала подруга, теребя колечко в носу.

— Ты же знаешь, я… Дамьен…

— Брось, такой парень!

Джоанна высунула кончик языка, проколотого уже белой жемчужиной, и потерла утыканные стеклянными бриллиантами уши.

— Ладно, ты как хочешь, а я иду.

Она нажала на газ и, рванув с места, крикнула:

— Да, буржуя своего прихвати, может, растормозится еще!

Шарля? В «Меч-рыбу»? Да он же в музыке ни черта не смыслит — тыкается со своим задрипанным рэпом и думает, что руку на пульсе держит. Нет уж. Если она и пойдет, то пойдет одна. Пусть это будет ее паломничеством.

8

Марсель с Надьей тихо брели домой, вдыхая теплый вечерний воздух. Малыши, толкаясь-пинаясь, носились вокруг.

— Тише! Перекалечите друг дружку! — улыбнувшись, прикрикнула Надья.

Они только что посмотрели очередной американский суперпродукт. Чудовище-осьминожище теряет свою крошку-осьминожку, которую один профессор-агрессор с круизного лайнера умыкнул на дорожку. Осьминог, схватив ноги в руки, несется душить корабль и выцарапывать кровиночку. Главным героям фильма — чудаковатому культуристу и завитой ин-теллектуалке — никак не удается урезонить головоногого монстра, и в конце фильма они из последних сил (лайнер идет ко дну, оставив наверху тела покусанных пассажиров) мочат его посредством дедовской базуки.

Дети были в восторге. Надья заснула на том эпизоде, когда осьминожка (тонна синтетического желатина) засвистала «В лунном свете», аккомпанируя щупальцами на клавиатуре компьютера, и на финальное кораблекрушение (сорок пять минут воистину мокрого дела) ее пришлось будить.

После сеанса, в приподнятом настроении от столь убедительного триумфа («до скорого, Полип»), все решили полакомиться мороженым. Было жарко, дни прибывали, и террасы были полны народу.

— Что такое «Диван»? — спросила Надья. Из-под мерцающей вывески сквозь приоткрытую дверь переливалось джазовое соло пианино.

— Бар с танцовщицами. Выпивка или чего поинтересней — по предпочтению, — объяснил Марсель, заглядывая внутрь.

Гранатовые стены, глубокие кожаные кресла, рассеянный свет. За стойкой бара матрона в кожаной мини-юбке беседует с затянутым в костюм клиентом. На пианино играет бородатый тип в смокинге. Что-то до боли знакомое. Вот только что?

— Простите, я на одну минуту. — И Лола Тинарелли направилась к туалету.

Нет, это просто невыносимо. Мало того что в пиццерии, в которую ее пригласил Жан-Жан, на протяжении всего вечера ее откармливали как на убой, так теперь на нее обрушился весь его репертуар уморительных историй про блондинок!

Жан-Жан испытующе глянул в счет, трижды его перепроверил и достал чековую книжку. Пятьдесят восемь франков за пиццу! Куда только мир катится? Он перелил остатки красного вина из графинчика в стакан и поспешил тяпнуть его до прихода Лолы.

Истуканша чертова! Тоже мне — несгибаемая! Как он ни увеличивал угол обстрела — от многообещающего бархатистого взгляда до следующей за скабрезным комплиментом беседы на научную тему, — все было напрасно. Один и тот же ледяной профиль снежной бабы, совершенно равнодушной к потеплению климата. Что ж, теперь вся надежда на «Меч-рыбу» — стаканчик-другой, и…

Поднявшись, Жан-Жан хотел было еще пококетничать, но она попросту взяла сумку и молча пошла к выходу.

Лоран заглушил мотор. Ужинать ему пришлось одному. «Понимаете, Лоранчик, нам лучше втроем не светиться». Ну и пусть! Недавно он обнаружил одно бистро с приличной кухней — там даже поросячьи окорочка были, и никаких тебе помидоров. Он просто ненавидел помидоры, на которых, кажется, все помешались в этом захолустье.

Мерье настроился на волну «Франс-мюзик» и, остановив взгляд на входе в «Меч-рыбу», погрузился в первый из тринадцати часов «Морской победы», симфонии Ричарда Роджерса.

Ну к чему весь этот сыр-бор с засадами? Очередной бзик начальника? Он вспомнил о недавних переговорах в Интернете с «Квантико». Ему передали образно-психологический портрет их преступника, который он еще не успел показать шефу: «Учитывая указанные характеристики, рост вашего убийцы со-ставляет примерно 1 м 83 см, вес — 72, 5 кг, размер ноги — 42. Возможно, он предпочитает хот-доги с кетчупом, слушает Селин Дион, занимается фехтованием на саблях и плаванием в стиле „баттерфляй". Не исключено, что член его украшает татуировка с Бэтменом. Вероятно, предпочитает земляничную жвачку без сахара».

Гм, Селин Дион хоть агрессию объясняет. Но жвачка-то тут при чем? Он представил себе физиономию Катрин, если бы у него на члене тоже был татуированный Бэтмен. Что бы она сделала? Стала бы его кэтвуменить[30], похотливо мяукая? Вряд ли. Ее стезя — кино, выставки. Но… но… секс? Как спорт — да… но пояс с подвязками — нет!

Эти размышления прервал хлынувший из двери каскад джазовых звуков. Улица оживилась, бар стал наполняться разношерстной публикой самого разного возраста.

Заложив вираж, чтобы прикоснуться к коленке спутницы, Жан-Жан припарковался к тротуару тютелька в тютельку между двумя другими автомобилями.

Он, отдуваясь, вылез из машины. Лола уже выскочила на улицу и, потрясая белокурыми волосами, слюнявя пухлые губки, судорожно приглаживала льняную юбку. «Нет, я просто обязан ее отыметь!» — злобно констатировал очумелый Жанно.

Мерье был уже на месте, его «пежо» стоял на углу. Этот идиот включил свет в салоне и сидел там, как серая рыба в грязном аквариуме. Жанно подхватил Лолу под локоток, но та деликатно вывернулась. «Дурак! Еще пиццей ее пичкал! Нет уж, в следующий раз — пакетик чипсов на лавке, и баста!»

Не прекращая играть, Филипп взглянул на часы — старые механические часы, некогда принадлежавшие дедушке, которые Грэнни презентовала ему после ИНЦИДЕНТА. Папа-Вскрой-Консервы собирался в «Меч-рыбу», он мог пропустить замечательную музыкальную подборку — с двух до трех ночи там ставили записи легендарных концертов современности: Эллингтон в Мехико, Диана Ривз в Нью-Монинг и Эрл Хайнз в Вилидж-Вангуард…

От такой музыки вокруг него будто начинали ходить стены, рот наполнялся слюной, а тело словно бы становилось вибрафоном. Наступало ВИДЕНИЕ ИКС: обманчивые оболочки плоти являли свое содержимое, он зрел человеческие АУРЫ и в этом зыбком полу прозрачном мире чувствовал такую близость к НЕМУ, так истово сотрясался от электрических разрядов ЕГО ПРИСУТСТВИЯ, что даже пускал в штаны.

Впервые с ЕГО образом он познакомился благодаря Грэнни. Он должен был простаивать на коленях и, глядя на нее, шевелить губами, выпрашивая ПРОЩЕНИЕ за то, что опять сделал пи-пи в кровать и что был просто противным ГРЯЗНУЛЕЙ, который так мучит Грэнни. Он должен был думать о страдании, о ГВОЗДЯХ и еще слизывать кровь с ГОЛОГО тела, потому что только так становятся ЕГО ДРУГОМ, только так восходят на НЕБО, как МАМА и ДЕДА, которые теперь блаженствуют на облаках. «Я тоже туда хочу!» — кричал Филипп, но Грэнни говорила, что еще рано: «Ты отправишься туда позже, когда придет время». Так вот, время пришло! Он устал от этого мира и хочет стать ЗВЕЗДОЙ.

Ну вот, еще часик игры для дам из «ДИВАНА», и он может идти — завернуться в нежную кожу ночи, обжечь губы горячей плевой тьмы.

— Два бокала вина! — распорядился Жан-Жан.

— Мне свежевыжатый апельсиновый сок, — устало сообщила Лола официанту.