Брижит Обер – Четверо сыновей доктора Марча (страница 10)

С Шерон я был очень мил. И постоянно чувствовал взгляд Дженни, которая за всеми шпионила. Я всегда очень вежлив с дамами. Мы все такие. Женщину нельзя ударить «даже цветком», как говорит мама. Я ни разу не ударил женщину. Я их устраняю, вот и все. Шучу, шучу, мой дневничок. Мне весело. Я — прекрасный убийца в расцвете сил, юный охотник на тропе войны, охотник, который только что почуял манящую добычу. Но теперь, друзья, нужно смотреть в оба! Учитывая, что копы все время ошиваются поблизости, придется совершить невозможное!

Разумеется, шпиончик, ты попытаешься мне помешать. Удачи тебе!

У меня воняют ноги. Это неприятно. Представляю, как я раздеваюсь в одной комнате с девчонкой, а она говорит: «Фу-у!» — и я знаю, что она имеет в виду мои ноги, влажные и разгоряченные, от которых поднимается ужасный запах.

Я не люблю запахи. Они меня душат. Заставляют думать о всяких гадостях.

Черт, совсем забыл о подарке для Дженни. Вручу его немедленно, иначе она подумает, что я не держу обещаний.

Итак, он опять играет со мной в ту же игру. Маленький самодовольный ублюдок. Говорит, что у него воняют ноги. Комплекс неполноценности. Это элементарно, Ватсон, достаточно прочитать соответствующие научные труды. Проблема в том, что я, Дженни-всезнайка, не очень-то верю в то, что авторы книжек разбираются в подобных вещах и могут выведать всю подноготную человека, которого даже не знают.

Шерон грозит опасность. Он собирается ее убить, я знаю. Он уже чересчур расхвастался и теперь обязан это сделать. Он сам убедил себя в том, что должен это сделать, — почему? Потому что боится усомниться? Потому что не так уж этого хочет? Далила… Шерон… Может, он влюблен в нее? Чувствует, что пойман ею в ловушку?

Я заметила, что трачу больше времени на то, чтобы понять мотивы его действий, чем на то, чтобы выяснить, кто он. И чувствую, что разгадка буквально у меня под носом, но все равно продолжаю искать ее, предаваясь размышлениям.

Сегодня вечером разговор зашел о несчастном случае с родителями Шерон. Ничего особенно серьезного. Шерон хочет работать в области информатики, как и Старк. Его это привело в восхищение, и он попытался увязаться за нею после ужина. Доктор открыл бутылку шерри. Мальчишки, в отличие от отца, не любят спиртное, мать выпила капельку, а я — две. Они обычно предлагают мне выпить, когда пьют сами, чтобы я не чувствовала себя существом второго сорта. Так что, если не считать того, что кто-то из мальчишек собирается меня укокошить, все в порядке.

В мою дверь постучали. Три раза, не слишком громко. «Кто там?» Нет ответа. Неужели никто не поднимется, чтобы посмотреть, что здесь происходит?

Чей-то кашель за дверью.

Ну же, пусть кто-нибудь пойдет в туалет и, проходя мимо, скажет ему: «А, это ты, братец, какого хрена ты здесь торчишь?» Пусть это случится, только это, больше ничего, это ведь совсем нетрудно, черт возьми! Слышны удаляющиеся шаги, потом стук закрытой двери. Я слышу, как щелкает замок и поворачивается ключ в замочной скважине, — они все здесь запираются на ключ. Достаю револьвер и иду к двери. Может быть, за ней — труп Шерон? Поворачиваю ключ. С той стороны ни звука. Поколебавшись с минуту, я открываю.

Бутылка джина. У меня под дверью стоит бутылка джина. Полная. Подарок для Дженни. Что это значит? Я должна ее выпить и околеть? Или он хочет завязать со мной отношения — более тесную связь, чем посредством дневника — и посмотреть, приму ли я эту игру. Подчинить меня. Так или иначе, я не выпью отсюда ни капли. Я не доставлю тебе такого удовольствия, малыш.

Но ты определенно стараешься, маленький безмозглый монстр — безголовый и бес…вый, ха-ха-ха! Ты не знаешь покоя, мерзкий змееныш. Все, что от меня требуется, — не заходить в ту комнату. Просто перестать туда ходить. Поломать всю игру. Решено. С этим покончено.

Но как же Шерон?

Уехать? Иногда я забываю, что должна уехать. Ах, я не знаю, опять все то же самое! И эта бутылка, которая словно смеется надо мной, — и что только удерживает меня от того, чтобы вышвырнуть ее в окно?!

Сегодня утром за завтраком появилась кузина Шерон. Съела овсяные хлопья и блинчик. Она учится в лицее Шелли. Мадам Блинт отвезет ее туда по дороге на работу. Может быть, они поговорят о Карен. Мать Шерон — еврейка. Папа сказал об этом маме. Он сказал: «Даже не подумаешь, что она еврейка, — совершенно не похожа на мать».

Я ничего не имею против евреев. Не из-за этого я хочу ее убить. Еврейские девушки ничем не отличаются от остальных. Та же хрупкая плоть. То же горло, чтобы кричать. Те же вылезшие из орбит глаза.

Вчера вечером я слышал, как Дженни открыла дверь, чтобы забрать сюрприз. Должно быть, она довольна. Ты довольна, Дженни?

Малышка Дженни, о которой я нежно забочусь, словно о рождественском гусе… Соберись с силами, Дженни, и попытайся хоть что-то сделать, чтобы помешать мне убить маленькую черноглазую евреечку.

В прежние времена люди из ку-клус-клана сжигали черных. На огромных кострах. Не хотел бы я быть черным. Из-за вашего цвета кожи или происхождения люди запрещают вам делать некоторые вещи. Папа говорит, что в нашей стране все равны, но это неправда. К сиротам, например, относятся с пренебрежением. И к инвалидам тоже — они вызывают насмешки. Они как бы недочеловеки, и все их презирают.

А меня все любят. Я делаю для этого все возможное. Поэтому меня все и любят. Кроме Дженни.

Ты очень хочешь, чтобы все тебя любили, да? Но как же можно тебя любить, если о тебе никто не знает, если ты не существуешь? Ты хоть понимаешь, что тебя нет? С того момента, как ты начал маскироваться, ты перестал существовать, стал просто призраком. Даже несмотря на то, что ты убиваешь людей. Это не ты их убиваешь, это призрак. А тот, кого все любят — это другой призрак, а ты, заключенный между ними двумя — просто ничто, переход, гнилой мостик.

Сейчас перепишу это и отнесу наверх. Положу рядом с его дневником. Так, подумаем немного. Если я сделаю это, то тем самым скажу: «Хорошо, я играю». Но я не хочу играть.

Однако, может быть, это смогло бы что-то изменить. Поговорить с ним. Убедить его. Объяснить ему. Зацепить, в конце концов.

Забастовка кончилась. Я могу уехать, когда захочу. Нужно просчитать мои шансы. Если он меня выдаст, успею ли я удрать?

Решено, я попытаюсь. Я уеду. Оставлю Шерон письмо, в котором расскажу обо всем. Пусть она тоже убирается отсюда. Его дневник я возьму с собой. Это его напугает, я знаю. Заберу дневник завтра утром, когда они все уберутся из дома.

Сегодня вечером соберу чемодан.

Шерон,

вы, без сомнения, решите, что я сумасшедшая, но это не так. В этом доме есть человек, который болен и очень опасен. Я знаю, что он убил многих людей, в том числе и малышку Карен, нашу соседку, — он зарубил ее топором.

Я не знаю, кто он. Я знаю только, что он безумен, потому что нашла его дневник. Я не могу вам его оставить, мне нужно забрать его с собой. Но прошу вас, поверьте мне и уезжайте отсюда, потому что этот человек хочет убить и вас. Он написал об этом в дневнике. Не думайте, что это шутка, умоляю вас. Уезжайте и ждите, когда я сообщу в полицию.

Я не смогу сделать этого до тех пор, пока не буду в безопасности. Но, повторяю еще раз, вам необходимо уехать, иначе вы тоже погибнете. Человек, который собирается вас убить, — это тот, кто хотел бросить вас в паровой котел, когда вы оба были детьми. Это все, что мне о нем известно.

Остаюсь вашим другом и надеюсь, что вы поверите мне, хотя все это может показаться бредом сумасшедшего.

Это письмо я оставлю Шерон. А теперь начну собираться.

Шерон должна умереть, и ничто этому не помешает.

Ты поняла?

Он снова сделал запись в дневнике — должно быть, прошлой ночью. Это ужасно. Можно подумать, он прочел мои мысли. Однако я уверена, что он не мог прочитать мой дневник, который я все время ношу с собой.

Все уехали, кроме Старухи. Она в гостиной, слушает по радио религиозную передачу. Шерон еще спит, она уезжает на занятия только в 9 утра. Моя сумка собрана. Сейчас 7.30. Прощай, грязный притон!

Прощай, кошмар!

Я доеду автостопом до города, а потом — куда глаза глядят! Сяду на первый же автобус — и чао! Само это слово уже пахнет солнцем. Я уезжаю. Бутылку джина оставляю здесь. Пусть этот ублюдок получит свой подарок обратно. Заодно оставляю жалованье за последний месяц — в виде бесплатного приложения. Жаль, но черт с ним. Я уезжаю.

Письмо я положила Шерон в карман пальто — значит, она прочтет его по дороге в лицей. А я распахну дверь — и привет! Исчезну. Они прочтут об этом в газетах. Но как бы мне не опоздать. Итак, прощайте!

Ну вот. Снег превратился в дождь. Противный серый дождь, который льет как из ведра. А я — я снова вернулась в свою тюремную камеру.

Я уже сидела в автобусе, который должен был отправиться на юг. У меня в руках был билет. Шофер залез в кабину и начал заводить мотор. Было 11 утра. До этого я ждала на вокзале, забившись в угол. Я замерзла, и мне было страшно. Я боялась полицейских, своих хозяев, всех. Меня бросало то в жар, то в холод.

Итак, я уже сидела в автобусе, с сумкой на коленях, и вдруг, взглянув в окно, увидела миссис Блинт с большой продуктовой сумкой и в желтой лыжной шапочке. Я сразу же узнала ее шапочку. Рядом с ней стояла Шерон, и они о чем-то разговаривали. Шерон держала руки в карманах куртки. Я какое-то время смотрела на них, и вдруг до меня дошло, что Шерон в куртке! Не в своем голубом пальто, а в зеленой непромокаемой куртке с капюшоном, принадлежащей Кларку, которая висела рядом с ее пальто (ее я тоже видела сегодня утром) и, конечно, была теплее.