Бриджет Коллинз – Переплёт (страница 71)

— Забудь. — Секунду он молчит, а потом коротко усмехается.

— Ты делал это раньше. Верно? Когда приходил к нам домой. Ты заговорил, и мир вокруг стал каким-то... чудным. Не делай так больше.

Но он не смотрит на меня.

— Поехали. Я жутко замерз.

— Ты меня слышал?

— Мы найдем твою книгу, и все будет в порядке. — Фармер прищелкивает языком, и его лошадь трогается с места.

Я смотрю на спину Фармера. Никогда ничего не будет в порядке. Я убил человека. Но станет лучше. Перед глазами вдруг возникает картинка: потайное отделение моего сундука. Бутылка бренди, «Воспоминания Уильяма Лэнгленда» и моя книга. Воспоминания Люциана Дарне. А может, действительно арендовать ячейку в банковском хранилище? Вроде нашей семейной ячейки в банке Симпсона, где во тьме плесневеют отцовские акции и бабушкины бриллианты? Но смогу ли я спать спокойно, зная, что книга где-то далеко, а не под рукой?

Фармер ускакал уже далеко. Пришпориваю лошадь, чтобы та шла быстрее. Она устало переходит на бег. Но Фармер тоже ускоряется, и мне так и не удается его нагнать. Он ни разу не оглянулся.

Когда мы подъезжаем к дому, луна уходит за горизонт. С запада идет широкая облачная гряда, но сияния звезд и отраженного от снега света пока хватает. Лошади трусят вперед, а я испытываю одно желание — спать.

Фармер наконец останавливается и спешивается. — Приехали.

От усталости и холода в глаза словно песка насыпали. Вытираю глаза рукавом. Дом больше, чем я ожидал; наполовину деревянный, с тростниковой крышей, решетчатыми ставнями и резным орнаментом на входной двери. Его занесло снегом: у стен высятся сугробы по пояс. На кончике шнура от дверного колокольчика наросла сосулька.

Мы обходим дом со стороны и оказываемся в квадратном внутреннем дворе. С одной стороны двор огорожен домом, с трех других — сараем и конюшней. Земля вымощена камнем; кровля на хозяйственных постройках относительно новая. Видно, что здесь живут небедные люди, но руки у них до хозяйства не доходят. Из-под конька крыши выбился клок соломы и свисает вниз, обросший гирляндой замерзших капель. Здесь тоже все в сугробах со следами птичьих и крысиных лапок. Но стены укрывают от северного ветра, и снег неглубокий. Фармер легко открывает дверь конюшни и загоняет лошадей внутрь. Я помогаю ему открыть дверь нараспашку. Внутри пахнет сыростью и гнилью. Он морщится.

— Пару часов переждут. Отправимся в путь с первыми лучами солнца.

Я слишком замерз, и мне все равно. Забиваюсь в угол, пытаясь согреться, а он заводит лошадей в стойла. Разбивает ледяную корку на ведре с водой. У меня даже мозги заледенели — думать не получается.

Фармер то и дело посматривает на меня, но не прерывается, пока не устраивает лошадей в стойлах. Он обтирает их пучком соломы и только после этого подзывает меня. От конюшни к дому ведет дорожка; в стене виднеется дверь черного хода. Из просвета между постройками на нас взирают болота — бескрайняя белая пустошь. Смотреть на них не-

выносимо. Кружится голова. Пошатываясь, я захожу в дом и вздыхаю с облегчением, укрывшись за его стенами.

Но внутри так же холодно, как на улице, и даже холоднее. Ледяной воздух царапает горло. Лишь тогда до меня доходит, что в доме никого нет. Воздух спертый и неподвижный; под дверь нанесло сухой травы. Одеревенело переставляя ноги, я следую за Фармером. Мы заходим в длинную комнату, уставленную верстаками, полками и странными механизмами. На столах разбросаны ножи и иглы.

— Дай мне ключ, и спустимся в подвал, — Он оглядывается на меня. — С тобой все в порядке?

— Просто замерз.

— Так разведи печь. Спички на полке. Ладно, я сам. Садись. — Он кладет дрова в печь.

— У тебя есть бренди?

— Пьяница. — Он выпрямляется, смотрит на меня, и улыбка стирается с его лица. — Сейчас поищу.

Я киваю. Мысли вяло ворочаются в голове, как каша. Выдвигаю табурет из-под стола и сажусь. Наконец тепло от очага раскидывает по комнате свои тонкие щупальца и дотягивается до моих ног. Облокотившись о стол, я снимаю перчатки. — Держи.

Я и не заметил, что Фармер выходил из комнаты. Но он вернулся и протягивает мне стакан. Резкий запах меда и лаванды заставляет меня закашляться.

— Медовуха, — говорит он. — Бренди не осталось. Все выпил де Хэвиленд. — Он поднимает стакан и молчаливо салютует мне.

Медовуха оказывается вкусной и чем-то напоминает микстуру. Я согреваюсь и чувствую прилив сил. Напиток совсем

не похож на дорогой отцовский бренди, который я пью, лишь чтобы напиться. Жар и сладость скапливаются на языке. Я словно глотнул солнечного света.

— Полегчало?

— Да. Спасибо.

Сняв пальто, Фармер бросает его на стол и становится у печки, прислонившись спиной к стене. Он смотрит на меня, а я — на него. Он улыбается. Опускает голову, чтобы я не заметил, но сомнений быть не может — он улыбается. — Что?

— Ничего.

— Почему ты улыбаешься?

Он поднимает плечо.

— Ничего не могу с собой поделать.

— Ты смеешься надо мной?

Он наклоняется и отпивает большой глоток медовухи. — Не над тобой.

Фармер переводит взгляд на печь. Он оставил открытой заслонку, и огонь отбрасывает на пол красные блики. Языки пламени развеваются, как атласные ленты.

Выдвигаю табурет и сажусь. Теперь, когда я согрелся, я смотрю по сторонам и вижу, что комната очень похожа на мастерскую Эсперанда — муляжи книг, коробки, отрезы ткани. Или на нашу кухню: кастрюли и формы для пирогов, висящие на стенах; стол, оттертый почти до серебристого блеска. Здесь нет ни одной дорогой вещи, но именно поэтому эта комната прекрасна. Здесь нет ничего лишнего; даже разрисованные изразцы на печи там, где и должны быть. Пытаюсь рассмотреть, что на них нарисовано; узор из листьев и зверей. Свет лампы играет на лице Фармера, бросая золотые блики на его ресницы. На его верхней губе маленький шрам.

Он вытягивает руки над самой горячей частью печи и растопыривает пальцы. Затем опускает ладони, почти касаясь металла. Мои ладони начинает покалывать. Он отводит руки, ловит мой взгляд и смеется.

— Ладно. — Фармер допивает остатки медовухи. — Готов? — К чему?

— К встрече со своей книгой, к чему же еще. Ключ у тебя? — Да. — Я выуживаю ключ из кармана. Тот падает на пол. Фармер наклоняется и нащупывает его. Его движения неуклюжи, но он не боится. Подняв ключ, он смотрит на меня, словно ждет чего-то еще.

— Хорошо. Пойдем. — Он подходит, словно хочет помочь мне подняться на ноги. Но я предостерегающе смотрю на него, и он, пожав плечами, отворачивается.

Затем берет лампу, отпирает дверь в конце комнаты и заходит внутрь. За дверью пахнет, как в склепе, но воздух здесь мягкий, почти теплый. Я не вижу стен, но представляю, что те поросли плесенью и пушистым мхом. Торопливо спускаюсь вслед за ним, чтобы не идти по ступеням в темноте.

Внизу царит страшный беспорядок. Вдоль стен громоздятся коробки. Повсюду разбросаны незнакомые инструменты. Фармер ставит лампу, смотрит на меня и напряженно кивает. — Готов?

— Я уже сказал, что готов.

Он раскраснелся. Кровь, прилившая к лицу, в свете лампы проступает на щеках алыми пятнами. На висках поблескивает пот. Он вставляет ключ в замок. Я хватаюсь за край стола. Пульс дергается, как струна.

Щелкает замок, и стена открывается, как дверь на потайных петлях. За стеной — темная комната с пустыми полками вдоль стен. Фармер вздрагивает. Медленно потянувшись, он кладет ключ на стол, но промахивается, и ключ падает на пол. Лязгу металла о каменный пол вторит краткое эхо из тьмы, словно у тайной комнаты есть собственный голос. Комната пуста.

Я поворачиваюсь и иду наверх. Фармер зовет меня по имени, но я не оглядываюсь. Тьма цепляется за щиколотки; я увязаю в ней, как в трясине.

Позади на лестнице слышатся шаги. Фармер останавливается наверху, в дверном проеме. Тишина длится бесконечно.

— Проклятье, проклятье, проклятье! — запыхавшись, произносит он и ударяет кулаком о стену.

Я беру перчатки. От холода те взмокли, словно кожу только что сняли с туши. Рядом с перчатками лежит нож. Длинный, с мое предплечье, со скошенным лезвием. Отблески пламени пляшут на острие.

Я надеваю перчатки и переплетаю пальцы, чтобы швы на костяшках натянулись. Беру шляпу. Наконец поворачиваюсь и смотрю на него.

— Естественно, ни о какой оплате и речи быть не может. Его глаза округляются.

— Что?

Я приглаживаю прядь волос, снова упавшую на лоб, проверяю, не смялась ли лента на тулье, и надеваю шляпу. — Ну что, едем?

— Люциан... — Он делает шаг мне навстречу. — Погоди. Я не знал. Я был уверен, что твоя книга в подвале.

Я пожимаю плечами, твердыми, как камень.

— Должно быть, де Хэвиленд передумал и вернулся сюда. Наверное, он был здесь, когда я болел, забрал все оставшиеся книги и продал.

— Кому?

— Кому угодно. Какому-нибудь коллекционеру. — Фармер раскачивается вперед и назад. Затем пинает ногой стол, и тот сдвигается на несколько дюймов. — Об этом известно лишь одному человеку, — он поднимает голову и смотрит мне в глаза. — А этот человек сейчас, скорее всего, уже мертв.

Фармер не добавляет, что де Хэвиленд мертв по моей вине, но в этом нет необходимости. Я снова вижу переулок, тело на мостовой...

Поправляю шляпу. Не хочу, чтобы он видел мое лицо. — Все, я еду домой. — Перспектива обратной дороги в Каслфорд по холодному мрачному лесу приводит меня в такой ужас, что кости наливаются свинцом. — Задерживаться здесь бессмысленно.