Бриджет Коллинз – Переплёт (страница 22)
Де Хэвиленд. Я различил приглушенные звуки: какие-то удары, стук упавшего предмета, тонкий голос, напевающий обрывки песен.
Я открыл дверь, и на миг мне показалось, что я снова погрузился в сон; мне казалось, что я увижу за дверью другую, дальнюю, комнату и Люциана Дарне, сидящего ко мне спиной; он вот-вот должен был повернуться и посмотреть мне в глаза, и тогда бы я
Ступени вели вниз. Я встряхнул головой, прогоняя отчаяние из сна, и стал спускаться. В глаза мне ударил яркий свет. Горели три лампы: одна стояла на столе, а две другие — на перевернутом ведре в углу. Де Хэвиленд, видно, решил осветить все уголки, даже самые темные. Он беспорядочно сдвинул к стене коробки и выдвинул в центр комнаты большой сундук с откинутой крышкой. Со своего места я не видел, что в сундуке.
Сам де Хэвиленд стоял в глубине комнаты. В руках он держал книги — целую стопку книг. Стена за его спиной пропала — это была не стена, а дверь на потайных петлях; бронзовое украшение отбрасывало тупоносую тень на пол. За дверью оказалось просторное помещение. Вдоль стен тянулись полки, главным образом пустые; то тут, то там глаза выхватывали книгу, лежащую горизонтально или криво прислоненную к стене. Лишь несколько рядов остались нетронутыми — на самых высоких полках, там, где книги нелегко было достать. Позолота переливалась на свету, поблескивали поперечные линии, тиснение в виде листьев и буквы:
Де Хэвиленд промурлыкал себе под нос обрывок какой-то мелодии, затем замолк и потянулся за книгой, чуть отклонившись назад и выгнув спину, чтобы не уронить стопку, которую держал в руках.
— Что вы делаете?
Он оглянулся, и веселое мурлыканье прекратилось. — Ученик, — произнес он вкрадчиво и слащаво, — тот же вопрос я мог бы задать и тебе. Почему ты не спишь в такой-то час? Разве Середит позволяла тебе бродить по ночам? — Я был в мастерской и услышал вас.
— А я занят важным делом, — ответил он, подошел к сундуку и наклонился вперед, вывалив в него книги. Его слегка покачивало, на полке у входа в хранилище стоял стакан с бренди; остатки янтарной жидкости поблескивали на дне. — Раз уж ты здесь, будь добр, подай мне вон ту коробку. Сундук и так уже неподъемный.
Я сделал глубокий вдох. Середит лежит наверху, а он пробрался в хранилище и хватает книги с полок, напился и поет! Понятно, что я и не думал помогать. Де Хэвиленд оттолкнул ме11Я и высыпал на пол содержимое коробки, а пустую коробку поставил рядом с сундуком. На меня пахнуло бренди.
Он пошел в хранилище и набрал еще стопку книг. Я наклонился и, подобрав насадку для паяльника, выпавшую из держателя, положил ее на ведро, где стояли лампы.
Де Хэвиленд принес стопку из четырех или пяти книг. Судя по корешкам, книги были ценные: одна с позолоченным переплетом, другая — с тонкой резьбой по коже, на изготовление которой, должно быть, ушло много часов. Но он бросил их в коробку, даже не читая имен на корешках. Я подошел ближе и увидел, что сундук почти полон очень красивыми книгами: одна напоминала шкатулку с инкрустацией, другая — кружевной платок; третью покрывал узор, похожий на россыпь тлеющих угольков на светлом дереве. — Зачем вы уносите...
Он снова пошел в хранилище.
— Нет, эта не годится, — не обращая на меня внимание, пробурчал он себе под нос, попытался поставить книгу на полку на прежнее место, но промахнулся. Книга раскрылась, зашелестев страницами, и со стуком упала на пол. — Нет, нет, — твердил он, доставая одну книгу за другой и бросая их на пол; теперь он даже не пытался ставить их на место, они раскрывались и падали, как мертвые птицы. — А вот эта то, что надо, отлично! — Он снял книгу с полки и положил ее в коробку; вроде и старался сделать это бережно, но вышло не очень, так как алкоголь давал себя знать. — Да-да... ну-ка, погоди... — Он вдруг вытаращил глаза, наклонился и снова вытащил книгу, посмотрев на корешок так, словно книга его укусила. Переплет был изготовлен из серо-зеленого шелка с узором из листьев, местами посеребренных и мерцающих, как блики на воде. Мне вдруг захотелось потянуться и вырвать книгу у него из рук.
— Ого, — он усмехнулся, — Люциан Дарне! Нет, пожалуй, отправлять им
— Что?
— Не могу же я отправить тебя к Дарне с
— Что значит «отправить к Дарне»? — спросил я. — Вы собираетесь послать меня к Дарне?
— Только ни слова о книге! — он резко обернулся. — Не смей даже упоминать о ней. Бывает, клиенты услышат само слово «книга», хотя ничего другого не помнят, и знаешь, в какие неприятности можно влипнуть? Самые истеричные требуют свои книги назад или просят переплести их заново, или..., впрочем, что я тебе рассказываю, Середит ведь тебя ничему не научила, будь она проклята... — Он вздохнул. — Когда увидишь его, веди себя так, будто его имя ничего для тебя не значит. Ясно?
Я вспомнил черно-белое лицо со впалыми щеками и блеск темных глаз, пронзительный, ястребиный.
— В чем дело? — Де Хэвиленд прищурился, у меня же промелькнула смутная мысль, что я, должно быть, здорово изменился в лице, раз он заметил это даже в подпитии. — Что с тобой? Соберись.
— Я не могу пойти в дом к Люциану Дарне.
— Не говори ерунду. Его же переплетала Середит, а не ты, верно? В любом случае, вы с ним даже не увидитесь. Тебе нужен Дарне-старший. Держись с ним со всем почтением,
и все обойдется... С почтением^ как же^ — буркнул он себе под нос. — С такой-то миной. Ох; Бог нам в помощь.
Я ничего не ответил. Вернулось гложущее отчаяние из моего сна^ ощущение^ будто я упускаю что-то важное^ и теперь оно было сильнее прежнего. Что же мой сон пытался мне сказать? Что я искал? Люциан Дарне хотел повернуться и сказать мне...
Де Хэвиленд зевнул^ нащупал ключи и запер потайную дверь.
— Ключ у вас^ — заметил я. — Середит никогда его не снимала. Откуда вы...
— Середит сама мне его дала^ — он повернулся и смерил меня взглядом. Его лицо было холодным и бесстрастным; если бы не налитые кровью глаза^ я бы в жизни не решил^ что он пьян. — Книги переплетчика — священный фонд. Как ее коллега и доверенное лицо...
— Но вы же сказали^ что книги отправятся к Дарне. Он наклонил голову словно готов был простить мне одну ошибку, но не больше.
— Не суй свой нос в дела^ в которых ничего не смыслишь. — Очень даже смыслю^ — возразил я. — Я слышал; как Середит сказала^ что не хочет отдавать вам книги! Она не давала вам КЛЮ Ч; вы наверняка его...
— Не смей обвинять меня, юнец! — Он поднял руку направив указательный палец вверх; я ясно ощутил угрозу. — То; что ты сегодня увидел, тебя не касается. Забудь об этом. Проболтаешься кому-нибудь — пожалеешь. На этом разговор закончен.
Но слова вырвались у меня помимо моей воли: — Вы сняли ключ с ее тела. Вы знали, что это единственный способ его заполучить, и смотрели, как она умирает.
a потом сняли ключ, потому что вас интересуют только книги. С какой стати ей отдавать его вам? Она бы отдала ключ мне.
Воцарилась каменная тишина. Я уже жалел о сказанном: если бы я мог взять свои слова обратно, то так и сделал бы. Наконец де Хэвиленд очень тихо произнес:
— Знаешь, что, мальчик, после твоего возвращения от Дарне я тобой займусь. Мне не нравится твой настрой. Придется сбить с тебя спесь.
Груда книг за моей спиной рухнула с громким стуком. Потом все снова затихло.
— Иди спать, — проговорил он. — Притворимся, что тебя здесь не было. Ступай.
Я повернулся и стал подниматься по лестнице. Меня трясло, и он это видел.
— Что же до твоего... предположения, — бросил он мне вслед так внезапно, что я чуть не поскользнулся, — Середит не доверила тебе ключ, потому что книги в хранилище тебя не касаются. Тайны Середит — не твои тайны. Уясни это или сойдешь с ума.
Но я вспомнил уверенность, которую ощутил, находясь внизу, и понял, что он ошибается. В хранилище было что-то, что касалось меня напрямую, — что-то
— И Середит доверяла мне, — проговорил он, — хотя со стороны могло показаться, что это не так. Она доверяла мне, потому что я ее сын. И если ты возомнил, что она тебя люби-
ла, даже думать об этом забудь. Ее сердце было холодным, как лед, а если тебе кажется, что она считала тебя кем-то большим, чем рабом, ты просто дурак.
IX
Гробовщик и врач приехали следующим утром на рассвете. Густой туман повис над болотами; холодная сырость пронизывала до костей. Мою голову тоже будто заволокло туманом. Иногда реальность выдергивала меня из оцепенения, но вскоре я снова проваливался в ступор. Картина дня складывалась из отдельных фрагментов. Я помню Фергюсона, стряхивающего капли с пальто на пол в коридоре и произносящего: «Эта дорога ночью — сущий кошмар, нам еще повезло, что лошади не сломали ноги»; его голос звучал слишком громко в нашем доме. Помню человека, больше смахивающего на плотника, чем на гробовщика, и его ледяное рукопожатие; от него пахло перечной мятой. Помню звуки их шагов в коридоре, а позже — другие, шаркающие, неуклюжие шаги людей, согнувшихся под грузом похоронных носилок. Нас вызвали в гостиную засвидетельствовать сертификат о смерти — «обычная формальность», сказал доктор, как будто боялся, что я засмущаюсь ставить свою подпись в такой августейшей компании. Но остальное время я прождал в мастерской у печи, то и дело подкладывая дрова в очаг, словно хотел, чтобы огонь горел вечно. В ушах то гремели, то затихали слова де Хэвиленда, и по коже бегали мурашки. Я почти не сомневался, что Середит по-своему любила меня, но если де Хэвиленд действительно ее сын, он наверняка знал ее лучше, чем я.