Брианна Борн – Встретимся в полночь (страница 2)

Просто я надеялась, что хотя бы во сне я буду более спокойной. Боль от несправедливости острее, чем от саднящих коленок.

Парень наклоняется, чтобы помочь мне подняться; тяжелые, дорогие на вид часы на его запястье поблескивают в фиолетовом свете луны. Наверное, он спрашивает, все ли со мной в порядке, но у меня шумит в ушах от смущения.

Мне требуется вся моя храбрость, чтобы поднять подбородок и встретиться с ним взглядом.

За его спиной освещение меняется – ярко-фиолетовый переходит в более серый, ровный оттенок. Туман отступает, потревоженный его шагами. Поляна вокруг нас стала чуть менее красивой, чем раньше.

Он сует руки в карманы и смотрит на меня сверху вниз. На его лице расплывается мальчишеская, обезоруживающая улыбка.

– Что ж, – говорит он, – мой сон стал еще интереснее.

Я ощетиниваюсь. Его сон?

Нет.

Это мой сон.

Боже, что за фраза. «Мой сон стал еще интереснее?»

– Ты, похоже, шутишь, – бормочу я, закатывая глаза.

Левый уголок его рта приподнимается, в глазах загораются веселые искорки.

– Неожиданно.

Во мне вспыхивает раздражение, которое тут же разгорается, когда взгляд пареня пробегает по мне – от спутанных волос до босых ног.

На мне кружевное белое платье, в котором я ходила сегодня в школу, только теперь перепачканное грязью, и я уверена, что из волос у меня торчат ветки. По сравнению со мной он выглядит безупречно, словно только что сошел с яхты, охлаждаемой дюжиной кондиционеров, или что-то в этом роде.

Я люблю свои платья, но бывают моменты, когда я остро осознаю, насколько они странные. И стоя рядом с этим парнем… я испытала максимальную неловкость. Я чувствую, что начала замыкаться в себе, мои защитные системы забили тревогу.

Его взгляд скользит в сторону, в пространство позади меня.

– Прости, мне нужно знать – это настоящий рояль?

Прежде чем я успеваю ответить, он обходит меня, чтобы проверить.

– Конечно, ты же можешь вот так просто вломиться в мой сон, чувствуй себя как дома. – Я ворчу себе под нос.

Он осматривает рояль, как и я несколько минут назад, наклоняясь к цветам, пробивающимся сквозь медные струны. Моим цветам.

– Как долго ты уже здесь? – спрашивает он.

– Может быть, полчаса. – Я поворачиваю запястье, чтобы посмотреть на часы.

Странно, минутная и часовая стрелки все еще показывают двенадцать. Я стучу по стеклу, затем подношу часы к уху. Они тикают, секундная стрелка продолжает свой прилежный марш по циферблату. Но по-прежнему ровно полночь.

Сон был прекрасен, но, кажется, что-то пошло не так и я хочу проснуться.

Положив ладони на лицо, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание. Это верный способ превратить сон в удушающий подводный кошмар, а именно из-за таких я всегда просыпаюсь.

Секунды пролетают незаметно. Кровь приливает к моему лицу, а воздух в легких начинает проситься наружу.

– Э-э-э… что ты делаешь? – Голос парня прозвучал рядом со мной. Я не обращаю на него внимания.

Я сжимаю губы в попытке сдержать дыхание, но больше не могу терпеть. Воздух вырывается из меня.

Я вижу, что он стоит передо мной, приподняв одну бровь:

– Что это было?

– Если тебе так надо знать, я пыталась разбудить себя. Это ведь сон.

Улыбка, появившаяся на его лице, вызывает у меня желание что-нибудь в него кинуть.

– Меня и раньше называли парнем из снов, – говорит он, – но ты первая, кто выразил это буквально.

Он хихикает, затем возвращается к роялю. Секунду он колеблется, затем садится на скамью и расправляет плечи. Я изо всех сил стараюсь не замечать, как напрягаются сухожилия на его предплечьях, он касается пальцами клавиш и видно, что он знает, как с ними обращаться. Его большой палец нажимает на ту же клавишу, что и я минуту назад – среднее «до», – но на этот раз по лесу раздается холодная, ясная нота.

Разочарованно вздохнув, я разворачиваюсь. У меня есть целый лес, не обязательно оставаться на этой поляне. Я могу найти другую, без рояля и без парня, который пытается помешать мне сбежать. Я уже на полпути к деревьям, когда по воздуху расплывается мелодия.

Мои шаги замедляются. Она сложная и безукоризненно выстроенная. Классическая. Должно быть, сочинение одного из старых композиторов, потому что оно смутно знакомо даже мне. Туман, окутывающий деревья, кажется… реагирует. Он как будто оживает и подбирается ближе к источнику музыки.

Я ничего не могу с собой поделать – я должна вернуться. Я должна увидеть, как он извлекает из рояля этот неземной звук.

Его глаза закрыты, а руки… завораживают. У него длинные и изящные пальцы, плавно скользящие по клавишам.

И тогда я чувствую это. Всплеск эмоций, неожиданный и сильный. Необъяснимая… привязанность к нему?

Должно быть, все дело в музыке, в мастерстве, с которым он играет. Что бы это ни было, я не могу отвести взгляд. Я смотрю, как он играет, словно в трансе, пока произведение наконец не иссякает.

Парень ждет, когда затихнет последний аккорд, и убирает пальцы с клавиш.

Он открывает глаза и смотрит вверх. Прямо на меня, как будто все это время точно знал, где я стою.

Наши взгляды встречаются.

Он приподнимает бровь и словно призывает меня что-то сказать.

Мои губы приоткрываются.

И затем, вот так просто, все кончено.

Лес, парень и полночь исчезают.

Глава вторая

Алгебра седьмым уроком еще более невыносима, чем обычно.

Я не могу перестать думать о вчерашнем сне. Если все было так, то так и должно было быть, верно? Но обычно сны растворяются, когда ты просыпаешься, детали рассеиваются, словно дым, как только пытаешься ухватить их. А этот сон… Я помню каждую деталь. Каждое слово.

Я закрываю глаза и вспоминаю, как туман клубился вокруг моих лодыжек, как лунный свет заливал рояль.

Как он смотрел на меня перед тем, как я проснулась.

Я вздрагиваю, когда мисс Рутковски выключает смарт-панель, возвращая меня в класс. Она начинает перечислять номера страниц для домашнего задания, и класс наполняется энергией последних двух минут учебы. В ответ мой желудок сжимается. Я боюсь этого звонка, потому что он означает, что мне нужно возвращаться в больницу. Я закрываю уши руками, как будто, если не услышу звонка, занятия в школе не закончатся.

Конечно, это не работает. Звонок беспощаден; как по команде все мои одноклассники встают и захлопывают учебники. Я заставляю себя двигаться. Ради кого-то другого я бы не пошла. Но там Кади.

Ради нее я выхожу в коридор и толкаю двойные двери, ведущие на парковку. Сорок пять минут спустя я стою у постели сестры, наблюдая за ее сердцебиением на мониторах, а за окном солнце садится в бескрайнем калифорнийском небе.

На прошлой неделе я случайно услышала, как медсестра говорила, что ей неприятно было видеть копию пациентки, бодрствующей у своей же постели, словно дух, отделившийся от тела. Но в этом нет ничего сверхъестественного: мы с Кади однояйцевые близнецы. Конечно, я похожа на девушку в постели.

– Привет, Спящая Красавица, – шепчу я. Я протягиваю руку, чтобы убрать волосы с ее висков, но мои пальцы на мгновение сгибаются. К ней трудно прикоснуться. Это делает все более реальным. Я знаю, какой будет на ощупь ее кожа – холодной и липкой от трехмесячного мытья губкой и сухим шампунем.

Я бросаю взгляд на белую доску у нее над головой, где невролог нацарапал зеленым маркером ее имя и основную информацию: Каденс Ленделл – Кади – 17 лет – любит волейбол – ЦАМ головного мозга.

Три месяца назад я понятия не имела, что означает ЦАМ. Церебральная артериовенозная мальформация. Дефект кровеносных сосудов в головном мозге. Когда я загуглила фото в сети, результаты были ужасающими: большинство вен, окутывающих наш мозг, тонкие и изящно изогнутые, но в случае с ЦАМ они похожи на слипшийся комок переваренных спагетти, который лежит на поверхности, набухая в ожидании момента, чтобы прорваться. Врачи Кади сказали, что этот дефект был у нее с рождения и что невозможно было предсказать, что он есть, пока узел не лопнул. Что и случилось. А когда происходит кровоизлияние в мозг, это влияет на такие важные показатели, как внутричерепное давление и уровень кислорода, и клетки мозга начинают отмирать. Хирурги оперировали ее несколько часов, а затем пять дней продержали в отделении интенсивной терапии. Когда они попытались вывести ее из медикаментозной комы, она не проснулась.

Хотя должна была.

Когда я протягиваю руку, чтобы накинуть одеяло Кади на плечо, кожа на моем левом боку туго натягивается. Я не могу полностью выпрямиться из-за широкой полосы рубцовой ткани, которая так и не выросла вместе с моим телом.

До рождения нас с Кади связывало нечто большее, чем ДНК: у нас были общие кровь и плоть. С медицинской точки зрения мы не были сиамскими близнецами, но наша кожа срослась под моей левой грудной клеткой и под ее правой.

Врачи сказали, что раньше не видели ничего подобного.

Только кожа. Ни органов, ни вен, ни нервов.