Бриана Шилдс – Заклинатель костей (страница 4)

– Что ты натворила? – пронзительно кричит она, и в ее голосе звучит ужас.

Но этот вопрос должна задавать не она, а я. Она лишила меня всякого шанса на счастье. И теперь эти кости ничего не стоят, ибо их можно использовать только один раз. Я встаю на ноги и решительно иду к двери.

– Ответ на твой вопрос – нет, – говорю я. – Я тебе не верю. – Она не отвечает. А когда я оборачиваюсь и смотрю на нее, она по-прежнему сидит, уставившись на сломанную кость и в ужасе прижав руку ко рту.

Выйдя из Кущи, я щурюсь на яркий солнечный свет. Девушка, стоящая в очереди следующей, нетерпеливо раскачивается на носках.

– Ну как? – весело спрашивает она. – Как все прошло?

Я молча качаю головой и прохожу мимо. Гул голосов вдруг затихает, и я чувствую, как взгляды всех присутствующих устремляются на меня. Жители города и окрестностей смотрят на меня, и в глазах их я вижу и острое любопытство, и откровенное злорадство, как будто скандал имеет запах и они только что уловили его. Но я не доставлю им удовольствия, не дам возможности перемыть мне кости и позубоскалить – и, приклеив к лицу улыбку, я иду туда, где по другую сторону Кущи своей очереди ждут парни.

Деклан со смущенной улыбкой глядит, как я подхожу все ближе и ближе, и у меня сжимается сердце, когда я заставляю себя пройти мимо него.

Останавливаюсь перед Брэмом. Не знаю, хватит ли мне духу сделать это, но выбора у меня нет. Ведь нельзя отвергнуть того, кого выбрали для тебя кости, прямо в день доведывания. Сделав глубокий вздох, я протягиваю руку. Мои пальцы дрожат. Темные глаза Брэма округляются, и он отступает на шаг или два.

Как ни странно, он пятится от меня.

К моему лицу приливает кровь. Я стою с протянутой рукой – стою секунду.

Две.

Три.

Наконец он запускает пальцы в волосы, так что они встают дыбом, и, чуть заметно кивнув в знак покорности судьбе, берет меня за руку. На каждой костяшке его пальцев виднеется маленький черный треугольник, ладони шершавы. Прошло немало лет с тех пор, как Брэм стоял ко мне так близко. Его прикосновение будит в моей душе воспоминания, которые я подавляла долго и упорно, и я делаю над собою усилие, чтобы тотчас не отдернуть руку.

Мы идем к костру, и мало-помалу замолчавшие было люди опять начинают переговариваться, и над площадью вновь повисает гул голосов. Мы садимся на большой плоский камень, и какая-то девчушка сует мне в руки белое пушистое одеяло.

– Поздравляю вас с сопряжением, – говорит она. Краем глаза я вижу, как Брэм вздрагивает, хочу сказать девочке «спасибо», но это слово застревает у меня в горле, и я просто молча киваю, что, похоже, удовлетворяет ее, поскольку она улыбается и бежит прочь.

Я разворачиваю одеяло и накрываю им наши колени. Как только оно ложится на наши сомкнутые руки, Брэм разжимает пальцы и отпускает мою ладонь.

У меня такое чувство, будто он хлестнул меня по лицу. Когда первая острая боль проходит, на поверхность выходит боль тупая, словно вдруг начинает ныть синяк, который, как я полагала, прошел уже давным-давно.

– Будь моя воля, я бы тоже не выбрала тебя, – говорю я.

Он сдвигает брови.

– Что?

– Вполне очевидно, что сам ты меня бы не выбрал. И я хочу, чтобы ты знал – мой выбор тоже пал бы не на тебя.

Несколько долгих секунд он молчит, а когда начинает говорить, голос его звучит сухо, почти скучающе:

– Принято к сведению.

Мы сидим рядом в напряженном молчании, и я думаю: что бы об этом сказал мой отец? Для матушки его выбрали кости, но он утверждал, что, когда она протянула ему руку в день доведывания, он уже любил ее.

– И вовсе ты меня тогда не любил, – фыркнула матушка, когда он поведал эту историю мне.

Отец прижал руку к сердцу.

– Делла, любовь моя, я уязвлен до глубины души. Если ты тогда не любила меня, это вовсе не значит, что я не любил тебя.

– Я что-то не помню, чтобы у тебя на запястье красовалась тогда красная метка, – весело сказала на это матушка. – До дня доведывания мы с тобой едва ли перекинулись хотя бы парой слов. Когда же ты успел в меня влюбиться?

По лицу отца расплылась улыбка.

– В тот день, когда Кайл Деннис поспорил с тобой, что первым добежит до большого дуба, что растет у дома Паулсенов, и взберется на его верхушку, а ты опередила его на целых пять минут.

Она покачала головой с озорным блеском в глазах.

– И каким же образом это внушило тебе любовь?

– Да разве могло быть иначе? Если бы меня не покорили твои смелость и сметка, это сделали бы твои ножки, свисавшие с ветвей, пока ты распевала три куплета песенки «Встретимся наверху».

У меня эта история вызвала смех, а бабушка изумленно ахнула.

– Делла, как ты могла?

В песенке говорится о двух юных влюбленных, которые вынуждены хранить свою любовь в тайне, поскольку для них день доведывания еще не настал. Каждую полночь парень взбирается на дерево, чтобы добраться до окна спальни своей любимой и поцеловать ее. Пропев эту песню, матушка тем самым поддела паренька, который вызвал ее на соревнование. Он не только проиграл, но она ко всему прочему еще и объявила всем тем, кто собрался внизу, что он к ней неравнодушен.

– Справедливости ради надо сказать, – заметил тогда отец, – что в твою матушку было влюблено полгорода. Так что мне повезло, когда выбор костей пал на меня.

А вот мне в отличие от моего отца не повезло.

Бабушкины кости выбрали мне в пару полную его противоположность. Человека, у которого, судя по его меткам, темное прошлое и которому, как показали кости, надлежит вступить в Гвардию.

Что же касается меня… впервые после того, как я в ярости бросилась вон из Кущи, до меня доходит, что кости обнаружили у меня дар Ясновидения Второго Порядка. Я всегда полагала, что, если мне суждено будет стать Заклинательницей Костей, мне окажется присуще либо Ясновидение Первого Порядка, как бабушке, либо Ясновидение Третьего Порядка, как матушке. Но мне никогда не приходило в голову, что у меня обнаружится способность прозревать не прошлое, не будущее, а то, что происходит в настоящем. Это определенно куда безобиднее, чем остальные две категории Ясновидения, – те, кто наделен таким даром, могут находить запропастившиеся предметы, помогать людям в принятии решений, оказывать помощь Врачевателям, когда их пациенты не могут сами сказать, где у них болит. Но тут я вспоминаю, что иногда Заклинателей и Заклинательниц Костей, которым присущ дар к прозрению настоящего, используют при допросах тех, кто обвиняется в преступлениях, и мне становится не по себе.

Я поворачиваю лицо к костру и отдаюсь гипнотическому действию, которое на меня всегда оказывает зрелище всеразрушающего огня. Вначале бревна, которые он пожирает, были огромны и крепки, но скоро от них останется одна лишь серая зола. У меня внутри тоже пылает огонь, и я чувствую – какой бы сильной я ни была, скоро от меня не останется ничего.

Ничего кроме костей.

Когда разрушается и гибнет все прочее, кости всегда остаются целы.

Саския второе доведывание

Матушка держит в руке две половинки сломавшейся кости.

Мои глаза застилает дымная пелена, и мне стоит немалого труда не позволить им закрыться опять. Меня одолевает сон, а так быть не должно. В Куще чересчур жарко, и аромат сандала действует на меня одуряюще. Я тру глаза и вглядываюсь в почернелые кости бабушкиных пальцев, разбросанные на ковре в россыпи золы. У меня немного болит голова, и я думаю: всегда ли доведывание бывает настолько утомительнее, чем обыкновенное гадание? Но когда я перевожу взгляд на лицо матушки, мое замешательство уступает место тревоге. Она неотрывно смотрит на сломанную кость, и вид у нее такой, словно это никакая не кость, а ее собственное разбитое сердце.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

Она резко вскидывает голову, словно удивившись тому, что я нахожусь перед ней.

– О, Саския. – В ее голосе звучит укор, но почему? Она что, все еще расстроена моим отказом подтвердить, что я ей верю? Или же кости поведали ей нечто ужасное относительно моего будущего? Я жду, чтобы она сказала что-то еще, но она молчит, пристально глядя на половинки кости и плотно сжав губы.

– Матушка, – говорю я, чувствуя, как мне вдруг стало не по себе. – Ты меня пугаешь.

– Мы с тобой уже делали это прежде, – замечает она.

У меня мороз пробегает по спине.

– Конечно, делали, – соглашаюсь я. Она гадала мне десятки раз, и гадания знакомы мне так же хорошо, как пирожные-корзиночки с ягодной начинкой, которые она каждый год печет ко дню моего чествования жизни.

Она качает головой.

– Должно быть, мы с тобой поспорили, – говорит она. – И ты, видимо, сломала эту кость. – Она осторожно кладет две половинки к остальным костям.

– О чем ты? Ничего я не ломала.

Я ничего не понимаю – она говорит какую-то бессмыслицу. Хотя, с другой стороны, всего минуту назад эта кость была цела – я в этом уверена. И, упав на ковер, она не могла переломиться надвое.

Матушка вздыхает и закрывает лицо руками. Красная круговая метка на ее запястье, появившаяся, когда она влюбилась в моего отца, слишком резко выделяется на фоне ее неестественно побледневшей кожи.

– Эти кости были особенными, – произносит она.

– Потому что они остались от бабушки?

– И поэтому тоже. – Ее дрожащие руки бессильно опускаются. – Но не только. Я придала им еще большую магическую силу с помощью крови трех поколений Заклинательниц Костей, каждая из которых имела дар Ясновидения, отличающийся от тех, которые были присущи двум остальным.