Брент Уикс – Орден Разбитого глаза (страница 7)
– Капитан Пушкарь! Я не думаю, что в мире найдется человек, способный сделать такой выстрел. Ты считаешь себя хорошим стрелком? Я – нет. Я считаю, что ты – лучший! Вот тебе цель! Попав в нее, ты навсегда войдешь в легенды. Промахнувшись – окажешься всего лишь еще одним пиратом, который любит прихвастнуть.
Гэвин сунул яблоко себе в рот, прихватил зубами и повернул голову вбок, профилем к Пушкарю.
Вся деятельность на палубе встала.
«Итак, я погибну с яблоком в зубах. У отца, без сомнения, найдется что сказать по этому поводу. И Каррис будет в гневе, совершенно оправданном».
Отвернувшись, Гэвин не мог видеть, как принял его речь Пушкарь – рассердила она его или позабавила. Не видел он и реакции матросов. Перед ним было лишь серое море и серое небо… «Мне больше не даровано иного света, кроме этой мерзости». Он еще только начинал сожалеть о том, что потратил свои последние слова на подначивание пирата, когда его лицо залепили брызги чего-то влажного.
«Что это? Пуля выбила мне зубы? Всегда бывает несколько секунд задержки, когда ты сильно ранен, но еще не успел понять, что произошло. Или я уже мертв? Может быть, эта вспышка перед моими глазами была оттого, что взорвался мой череп?» Гэвин не слышал мушкетного выстрела, но так порой случается.
Палуба разразилась криками. Яблоко, которое он держал во рту, исчезло.
Один из матросов подобрал с палубы пару кусков, сложил вместе, поднял вверх и заорал:
– Кэп пробил его насквозь!
Сам Пушкарь, казалось, не слышал восторженных воплей. Положив белый меч-мушкет на плечо, он вразвалочку приблизился к Гэвину. Его самодовольный вид испугал Гэвина даже больше, чем его обычное безумие, – это означало, что Пушкарь и сам не ожидал, что попадет.
«Орхоламовы яйца!»
– Ни один человек в мире не способен на такой выстрел! – провозгласил он. – Но капитан Пушкарь это сделал!
– Капитан Пушкарь! – взревела команда.
Торжествующий Пушкарь встал перед Гэвином, прикусил конец своей крысиной бороденки и задумчиво пожевал.
– Кандалы! – рявкнул он матросам, сторожившим Гэвина.
Те снова заковали Гэвина в кандалы, но тот почти не заметил.
«Благодарение Орхоламу! Если бы он меня пристрелил, Каррис бы мне этого никогда не простила». Гэвин подумал, что, когда он наконец окажется на свободе, этот случай будет единственным, о чем он ей не станет рассказывать.
Пушкарь положил меч-мушкет на ладони и протянул ему. Поскольку пират сам показывал оружие, Гэвин решил, что будет безопасно и даже желательно проявить к нему интерес. Клинок был настоящим произведением искусства. Он был покрыт слоем чего-то белого («должно быть, лак», – подумал Гэвин) и украшен крупными камнями («наверняка полудрагоценные, слишком уж большие»). Хотя и не знаток в этих делах, Гэвин решил, что перед ним скорее церемониальное, нежели боевое оружие. Камни, похоже, проходили через клинок насквозь, ослабляя его структуру. «А этот белый лак с черным рисунком? Это ж нужно держать при себе мастера, чтобы подкрашивать его после каждой стычки!»
В клинке имелась выемка, чтобы поддерживать оружие снизу при стрельбе – но это еще больше ослабляло конструкцию. К тому же Гэвин не увидел ни кремня, ни курка, ни полки для пороха; не было и никакого приспособления для балансировки приклада, чтобы добиться хоть какой-то точности выстрела или компенсировать отдачу. «Что это, шутка? В любом случае дуло слишком тонкое, чтобы из этой штуковины мог выйти приличный мушкет».
– Я его даже не заряжаю! – похвастался Пушкарь, знавший, что Дазен разделяет его пристрастие к огнестрельному оружию. – Он сам делает для себя пули и стреляет точнее… ну, ты сам видел. Когда он заряжен, вот здесь выскакивает спусковой крючок.
– Но как?.. – потрясенно спросил Гэвин.
Разумеется, это было невозможно. Тем не менее у него только что выбили изо рта яблоко – выстрелом с сорока шагов, на палубе качающегося корабля. В данный момент он находил в себе гораздо больше предрасположенности к вере, чем обычно.
Пушкарь взялся за эфес оружия, повернул его вдоль оси и оттянул назад, открыв маленькую, наполненную дымом камеру. Насыпал туда пороху из рожка, забил потуже, после чего вернул эфес на место – и тот раздвинулся, превратившись в небольшой приклад. Пушкарь улыбался во весь рот, словно дисципул-первогодок, удачно провернувший какую-нибудь шалость.
И снова у Гэвина мелькнуло ощущение, что его сумасшествие, по крайней мере наполовину, показное. Сейчас Пушкарь говорил без всяких выкрутасов. Подумав об этом, Гэвин сразу понял, что такая тактика имеет смысл. Пушкарь был человеком эксцентричным, он никогда не мог выбрать нужное слово. В кругу закаленных бойцов, бывших у него под началом, если тебя считают эксцентриком или глупцом, ты быстро становишься мишенью для насмешек. Поэтому ему пришлось сделать из себя полного безумца. При виде безумия люди начинают нервничать, боятся заразиться и держатся на расстоянии – идеальный вариант для капитана, который желает не только продолжать капитанствовать, но и войти в легенды.
– И точно он бьет? – поинтересовался Гэвин.
– Подбил землеройку с четырехсот шагов. И пуля ни на волос не ушла в сторону! Эта магия получше всей той магии, которую ты когда-то называл своей, Гайлуша-гоготунчик!
Пушкарь поднес мушкет к плечу и прицелился в чайку, парившую в двух сотнях шагов от корабля. Дождавшись, пока чайка снизится, он выстрелил… и промахнулся.
– Нет, конечно, эта красотка не делает за меня все, но от этого я ее еще больше уважаю. Она как море: требует от человека выкладываться по полной.
Гэвин, впрочем, не следил за выстрелом. Он разглядывал сам мушкет. На той части ложа, которая обнаружилась после увеличения приклада, виднелись какие-то бугорки и кружочки с делениями, помеченные крошечными рунами. То, что Пушкарь никак их не упомянул, подсказывало, что пират пока что сам не разгадал, для чего они предназначены.
– Можно взглянуть? – спросил Гэвин.
Пушкарь поглядел на него и расхохотался.
– Хоть ты больше и не Призма, Пушкарь не такой глупец, чтобы давать тебе в руки магическое оружие! – Он сплюнул в море, потом взял тряпку и принялся обтирать осевшую на клинке черную пороховую гарь. – С ней надо обращаться очень аккуратно! Это дама опасная, не хуже Азуры.
Он погрузился в свои мысли. «То есть меня вывели на палубу только для того, чтобы Пушкарь мог похвастаться своим приобретением?» – подумал Гэвин. Нет, он не возражал; любая передышка от гребли была более чем кстати. Конечно, было бы приятнее, если бы, пока он отдыхал, по нему не палили из мушкетов, но, как говорится, в нужде выбирать не приходится.
– Какой бы мне запросить за тебя выкуп? – задумчиво проговорил Пушкарь.
«Ага, так ты вывел меня сюда поговорить? Просто не смог удержаться, чтобы не пальнуть мне разок в голову, а сам тем временем думал о выкупе? М-да, возможно, твое сумасшествие не такое уж и притворное…»
– Мой отец считает меня мертвым. Ха, да я сам еще недавно считал себя мертвым!
…И внезапно воспоминание накатило на него, горячее и острое: схватка на палубе, нападение Гринвуди, два клинка на четверых человек… и как он понял, что нет способа спасти Кипа из этой путаницы сплетенных рук и острых углов, кроме как направить острие в собственную грудь.
«И что на меня нашло? Ох, Каррис, неужели я сделал это только для того, чтобы дать тебе повод мной гордиться?»
Но думать о Каррис было слишком мучительно. Она была единственным сгустком цвета в этом потерявшем краски мире.
«А ведь моему отцу был нужен только кинжал!» Похоже, именно это оружие теперь превратилось в меч-мушкет. Как там назвал его Андросс – «Ослепляющий нож»? Одно дело, когда твоему отцу более важны богатство или положение в обществе, нежели собственный сын, это беда едва ли не всех наследников сильных мира сего. Но чтобы отец был готов убить сына из-за какого-то кинжала? Его собственный отец?
– Тот мальчик, – проговорил Гэвин, – что с ним сталось?
– А-а, я выбросил его за борт. В подарок Азуре. Теперь мы с ней квиты! – Пушкарь неприятно улыбнулся. – Так сколько же я за тебя получу, малыш Гайл? О пять адов, я даже не знаю, как мне тебя теперь называть! Дазен? Все равно что разговаривать с призраком.
– Можешь называть меня Гэвином, так будет проще. Выкуп проси любой, какой захочешь. Чем нелепее будет сумма, тем лучше. Он будет тянуть до тех пор, пока его шпионы не подтвердят, что я действительно я. Вообще-то, скорее всего он попытается сорвать переговоры, чтобы ты меня убил, а он потом смог открыть на тебя охоту. Он выставит тебя кровожадным чудовищем, а сам избежит каких-либо обвинений. Видишь ли, Пушкарь, я ему не нужен.
На лице Пушкаря мелькнула улыбка, словно неожиданное препятствие его обрадовало, но маска тут же вернулась на место.
– Но если ты ему нужен не больше, чем чесотка в штанах, с какой стати Пушкарю хлопотать о тебе, как о собственных драгоценных причиндалах?
«М-да, вопрос…»
Впрочем, золотой язык Гэвина уже заработал снова:
– Если ты меня убьешь, ему больше не нужно будет делать вид, будто он хочет меня вызволить. А значит, вместо корабля с сокровищами он сразу пошлет к тебе военную эскадру.
Пушкарь насупился. Он вспрыгнул на планширь и присел на корточки, придерживаясь за ванты одной рукой.