Бренна Йованофф – Подмена (страница 45)

— Знаю. Думаю, надо позвонить Росуэллу.

— Что?

— Он поможет, — твердо сказал я. — Конечно, без особого восторга, но точно поможет.

Несколько секунд Эмма сидела очень тихо, глядя куда-то поверх моего плеча. Потом решительно сбросила плед и встала. Одной рукой она собрала волосы в хвостик на затылке, другой полезла в ящик комода за резинкой. Лицо ее было сурово, волосы, немедленно высыпавшиеся из кулака, повисли пушистыми прядками.

— Ладно, — пробурчала Эмма, закручивая резинку на хвостик. — Согласна, но нам нужен план. Дело серьезное, понимаешь?

— Да, но это же не проникновение со взломом, — как можно убедительнее возразил я. — И не шпионская операция. И потом, все, кто хоть что-то решает, сейчас или в госпитале или в полицейском участке, папа дома, церковь сгорела. Дождемся темноты и отправимся на кладбище. Уверен, сейчас в городе некому думать об акте вандализма. Люди слишком подавлены и заняты, чтобы их интересовало, что происходит на кладбище!

Я лежал в кровати, пытаясь уснуть, но ничего не получалось. Мысль о предстоящем раскапывании могилы занимала каждую клеточку моего сознания. Дважды звонила Тэйт, но я не отвечал и не прослушивал ее сообщений. И без нее забот хватало. Если бы Тэйт узнала, что я задумал, она пришла бы в ужас. Или, хуже того, захотела бы помочь.

Промаявшись с полчаса в зыбкой прерывистой дремоте, я встал и спустился вниз. Отец был на кухне. На плите дребезжал чайник, а отец сидел в той же позе, что и прежде.

Я подошел к плите и выключил конфорку.

— Пап?

Он посмотрел на меня, его лицо было опустошенным, глаза красными.

— Да?

— Стены — это не главное.

Отец выпрямился, лицо его приняло напряженное выражение, он словно никак не мог решить: рассердиться, обидеться или сделать что-то еще, столь же неприятное.

— Совсем не главное, — повторил я. — Церковь — это ты и наш город. Только это имеет значение. Ты построишь новую церковь, вся община тебя поддержит и будет с тобой, потому что ты любишь своих прихожан. Их, а не церковные стены. Новая церковь будет не хуже старой, и все будет хорошо.

На секунду мне показалось, что отец отругает меня, скажет, что я забываюсь, проявляю неуважение и не понимаю ценности церковного здания. Что такой, как я, вообще не способен что-либо понимать.

Отец сидел, сложив руки на коленях, играл желваками. Потом резко встал, прошел ко мне через всю кухню, а я замер, стараясь не нервничать. Я абсолютно не представлял, что сейчас произойдет, я никогда не видел у отца такого лица, и даже подумал, что сейчас он ударит меня или встряхнет за плечи.

Но он неуклюже обнял меня, сгреб в охапку, обхватил одной рукой за затылок и зарылся пальцами в мои волосы. От него пахло болью и опустошенностью, едким дымом пожарища. Мы пахли им оба. Отец прижался ко мне, вцепился, словно в поисках спасения.

Я стоял на подъездной дорожке, держа в руках отцовские рабочие перчатки, и ждал Росуэлла. Было девять вечера, но тьма стояла кромешная. Тяжелые тучи низко висели над землей, из-за дождя лужайка превратилась в раскисшее болото с лужами. В кармане у меня лежал пластмассовый медвежонок, сердце бешено колотилось при мысли, что нам предстоит выкопать то, чему надлежит быть погребенным.

На такое можно пойти только от крайнего отчаяния. Когда ничего другого не остается, когда хватаешься за соломинку, а значит, я должен был именно таким — отчаянным.

Росуэлл подъехал к дому в новой куртке. В черной. Я едва удержался от замечания, что он выбрал подходящий цвет.

Мы стояли, глядя друг на друга через капот его машины. В квартале царила тишина. Ни машин, ни прохожих. Джентри был слишком мудр, чтобы не бояться темноты. На некоторых крылечках еще горели тыквенные фонари, скалясь в ночь кривыми улыбками.

— Ну, что за дела? — спросил Росуэлл таким тоном, как будто у нас каждый день горела церковь, а я звонил ему ночами, прося приехать, когда стемнеет, и принести с собой лопату.

Я сглотнул, пытаясь подавить вскипающую в груди панику.

— Мне нужна твоя помощь. Нам нужно сделать одно очень грязное дело. Раскопать могилу. Не смотри на меня так — девочка, которую там якобы похоронили, на самом деле не умерла. Я видел ее вчера. Но нам нужно достать то, что в гробу.

Лицо Росуэлла оставалось непроницаемым, он даже не попросил повторить, а сразу перешел к сути.

— Осквернение могил. Вообще-то, это так называется.

Я закрыл глаза руками, надавил основаниями ладоней на веки.

— Они похитили сестру Тэйт, но мы можем ее вернуть, если подменим той тварью, которую похоронили вместо нее.

Когда я отнял руки от лица, Росуэлл продолжал внимательно разглядывать меня, но я не посмел поднять на него глаз. Я отвернулся и стал смотреть на тыквенный фонарь на крылечке Доннелли.

— Они? — с некоторой опаской переспросил Росуэлл.

— Я. То есть, такие, как я.

— Не будь кретином, — без всякой злобы отмахнулся Росуэлл. — Таких, как ты, больше нет.

Из-за угла дома появилась Эмма, волоча за собой стремянку. Голова ее была обвязана шарфом. Под мышкой она держала большой рулон брезента, за плечом болтался вещмешок.

Росуэлл покосился на нее.

— То есть, мы точно должны это провернуть?

Я знал, что он не подведет, потому что он никогда не подводил, но все равно у меня чуть ноги не подкосились от облегчения при слове «мы».

Эмма протянула мне стремянку. Лицо у нее было напряженным, руки дрожали. Она выше поддернула вещмешок, потом посмотрела на Росуэлла, и он, не дожидаясь просьбы, взял у нее брезент и инструменты. Какое-то время мы трое постояли, глядя друг на друга. Потом, не обменявшись ни словом, направились к церкви.

У ворот кладбища Эмма порылась в своем вещмешке, вытащила фонарик и передала его мне. Стекло фонаря было предусмотрительно заклеено кружком плотной бумаги, с проделанным в нем отверстием, и когда я нажал на кнопку, свет просочился тонким лучом. Он обшарил все вокруг, прорезая тьму. Кругом стояла тишина. Отцовская церковь сгорела, но кладбище осталось нетронутым. От дела всей его жизни уцелела только одна часть — мертвая.

Я подсветил себе лицо снизу заклеенным фонариком.

— Эмма, давно ли ты стала экспертом по незаконному проникновению на кладбища?

— Не люблю ходить на дело неподготовленной, — отрезала сестра, вытаскивая ключи. — Кроме того, ты правильно сказал — это проникновение без взлома.

Она повернула ключ, ворота со скрипом отворились. Странное это было ощущение, стоять здесь. До этого я никогда в жизни не был на кладбище. Мы пошли через неосвященную территорию, по северной дорожке, проложенной между склепом и безымянными могилами.

Запах дыма здесь чувствовался гораздо сильнее, чем возле черных руин церкви. Он впитался в город, сделав воздух стылым и непригодным для дыхания.

Кругом было тихо и жутко. Стояла абсолютная тишина, похожая на затишье перед грозой, как будто все в мире затаилось, пережидая, когда закончится самое страшное. Мне вдруг пришло в голову, что глупо так думать о мертвых. Ведь они всегда молчат.

Эмма вела нас в дальний конец кладбища, пробираясь между надгробиями к участку неосвященной земли, отведенному для самоубийц и мертворожденных младенцев. Только все это была неправдой. Участок действительно был отведен, да только не для этих несчастных, а для ничейных монстров, похороненных в чужой одежде.

Мы миновали склеп и направились к задней стене, где смутно белело маленькое светлое надгробие.

Остановившись перед могилой, Эмма бросила на землю брезент, порылась в сумке и начала вытаскивать оттуда инструменты. Потом по порядку разложила все на траве, будто готовясь к хирургической операции.

— Свет направляйте в землю, не светите по сторонам!

Я обвел лучом могилу — грязную, неглубокую, до сих пор не покрытую дерном.

Когда мы с Росуэллом кое-как вычерпали мокрую слякоть, Эмма передвинула свой брезент и расстелила его вдоль одной из сторон могилы.

— Так, теперь копайте, только постарайтесь поаккуратнее. Нужно будет убрать все на место, когда закончим.

Мы с Росуэллом копали по очереди, а Эмма стояла на краю могилы, подавала нам инструменты и следила за ходом работы.

Казалось, этой ночи не будет конца. Я стоял в маленькой могиле, копая все глубже и глубже. Так глубоко, что мне стало казаться, что я никогда не выберусь наружу. Мокрая грязь шлепалась на брезент, потоками стекала вниз, падала мне на волосы, на одежду и на лестницу.

Воздух был холодный и продымленный. Руки и спину ломило, я обливался потом, несмотря на холод.

Вот, наконец, лопата ударилась о что-то твердое и плоское. Я стал соскребать землю, Росуэлл бросился мне на помощь.

Гроб был маленький, не больше четырех футов в длину. Он оказался тяжелее, чем я думал, но мы с Росуэллом сначала раскачали его, используя лопаты в качестве рычагов, потом подлезли под один конец и рывком вытащили на траву. Дерево было сырое, скользкое от жирной кладбищенской плесени или мха — в темноте трудно было разобрать, гроб пробыл в земле всего несколько дней, но от древесины уже тянуло гнилью.

— Это гроб для кремации, — сказала Эмма так тихо, что я едва услышал. Она присела на корточки, провела рукой по крышке. — Не для захоронения.

— Он дешевле, — хрипло прошептал Росуэлл.

Эмма взяла отвертку и стала откручивать защелку. Петли уже начали покрываться ржавчиной. Вывинтив шурупы, Эмма просунула отвертку между деревом и металлом. И громко ахнула от неожиданности, когда вся защелка со скрипом отвалилась.