Бренна Йованофф – Подмена (страница 23)

Сейчас, обняв руками микрофон, она была самой подлинной частью «Старлайта», самым подлинным голосом Джентри. Мы с Лютером поддерживали мелодию, но вела песню только она. В эти мгновения Карлина была самой чистой, самой настоящей правдой, а зрители внизу — всего лишь детьми в нелепых костюмах.

Она исполнила первый припев с прямой спиной и высоко поднятым подбородком. Потом поднесла микрофон к губам и улыбнулась поверх него Лютеру.

— А теперь заставьте меня плакать!

Лютер улыбнулся ей. Но не своей обычной, коварной зубастой ухмылкой, а по-настоящему — искренне и открыто. Потом склонился над гитарой и заиграл соло так, словно играл для нее одной — медленная прогрессия нот, круто и резко взмывающая ввысь.

Я следовал за ним, оттеняя его мелодию рокотом и гудением своей, похожей на стук сердца, позволяя каждой ноте длиться минуты, а то и года. А потом кое-что произошло.

Это было не так, как с другими песнями. Не история, не разговор. Это было только ощущение, без слов и без образов, и оно не имело ничего общего с Лютером или его звонкой, поющей гитарой.

Это было ощущение отстраненности, чуждости. Это был тот самый пульс, подспудно бившийся в крови и не позволявший забыть, что ты — чужой, и что мир всегда готов ударить в ответ, только тронь. Эти ощущения были слишком сложны, чтобы выразить их словами, но они вдруг сами хлынули из моей гитары, просочились в воздух, растеклись по залу.

В толпе все застыли. Они стояли внизу и смотрели на меня, а когда я закончил, начали хлопать.

— Мэки! — прошептала мне на ухо Карлина. — Так не нужно!

— Но ведь им понравилось!

Она кивнула и дотронулась до воротника своего платья.

— Просто… просто им вредно испытывать такое слишком долго. Это опустошает.

Внизу, в зале, аплодисменты потихоньку начали стихать. Все снова смотрели на сцену, на разноцветные огни. И тогда Лютер сходу выдал им исступленную версию «За тобой уже пришли»,[12] которая под его гитарой получилась мучительным ревом после трехдневного кокаинового угара, но зал стоял, как стадо коров, и не шевелился.

Убедившись, что «Пиксис» никого не пронимают, он попробовал Ника Кейва, потом перешел к «Найн инч нейлс», но ничто, похоже, было не в силах вывести зал из оцепенения. Сыграв последний мощный, нервный перебор, Лютер на середине риффа прекратил терзать «Мистера Саморазрушение».[13]

У нас за спиной барабанщик сделал еще несколько вялых ударов, потом тоже бросил это дело и встал из-за установки. Мы вчетвером стояли посреди сцены, как идиоты — спасибо Мэки, только что с блеском угробившему специальное выступление-сюрприз к Хэллоуину и собственную жизнь заодно.

Лютер бросил отчаянный взгляд на Карлину и кивнул в сторону кулис:

— Давай выкатим пианино.

Она помотала головой.

— Давай, исполни им какую-нибудь вонючую печальную балладу и дело с концом! Теперь им все равно больше ничего не полезет!

— Хорошо, — сказала она после долгого молчания. — Хорошо, выкатывайте!

Лютер и барабанщик выволокли из-за кулис старое пианино и выдвинули его на середину сцены. Из-под отслоившейся фанеровки на боках инструмента полосами проступало светлое дерево.

Карлина отбросила волосы за плечо и села на табурет. Взметнув руки, она опустила пальцы на клавиши. Взяла первую ноту.

Она выбрала песню Леонарда Коэна. Конечно, я знал ее, хотя никогда не знал такой. Сейчас она не была ни горькой, ни циничной. Она была безнадежной.

Пианино было без микрофона, но это не имело никакого значения. Звуки лились в зал, резкие, пронзительные. Карлина закончила вступление и перешла к первому куплету, воцарилась мертвая тишина. Ее голос причинял боль. Она кричала, рыдала и шептала «аллилуйя»,[14] но ни разу не пропела это слово.

Внизу, в зале, зрители стали протягивать к друг другу руки, обниматься, соединяться в цепи. В первом ряду какая-то девочка с беспорядочно обкромсанными волосами и пирсингом по всему лицу рыдала так, что текли сопли. Ее накрашенные глаза выглядели загадочно и пугающе, а губы тряслись, как у ребенка.

Карлина лупила по клавишам и давила на аккорды, но голос ее звенел высоко и чисто, рассказывая о чем-то большем, чем боль быть отвергнутым, использованным. Она пела о том, что когда ты любишь, любовь может разобрать тебя на части, спустить с тебя кожу и раскрыть твое сердце, но тебе придется с этим смириться, как бы ни было больно.

Я сильно — слишком сильно — сжимал гриф своего «Гибсона», когда Карлина допела до конца. Пальцы онемели и сделались липкими.

— Аллилуйя! — бесстрастно уронила руки Карлина и извлекла последнюю ноту, дав ей тихо угаснуть.

Вот и все.

Лютер и барабанщик уже начали собирать оборудование, а я все стоял на краю сцены, глядя в зал. Там были люди, поголовно одетые в чужие личины, но они все вдруг были озарены изнутри чем-то подлинным, настоящим — своим переживанием песни. Она вошла в их кровь. Я стоял над битком набитым залом и смотрел на зрителей, озаренных светом собственных любовных историй и трагедий.

Не знаю, сколько бы это длилось, если бы Карлина не схватила меня за руку и не уволокла в тесную гардеробную. Она запыхалась и улыбалась, но лицо у нее было белое-белое, и выглядела она усталой.

— Ну как, понравилось?

Я кивнул, отстегнул подтяжки. В комнате было холодно, адреналин уже начал испаряться. Я, не расстегивая, стащил через голову рубашку, взял свою куртку и футболку.

Карлина встала у двери, вежливо отвернувшись.

— Сегодня у нас внизу будет что-то типа праздника. Ну, вроде как банкет после выступления. Приходи.

Я со смехом покачал головой.

— Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь.

— Уверен? Когда еще у тебя будет возможность увидеть нас в угаре! Между прочим, наш дом неслучайно называется Домом Хаоса.

Я понимал, что она просто проявляет дружелюбие, и что если я хочу выжить, то, наверное, не должен портить отношения с такими, как Карлина. Но даже соображения не пробуждали во мне любви к Дому Морриган или любому другому месту, где мертвые девицы, собравшись в кружок, перешептываются в кулачки, а в лужах плавают изуродованные женщины. Более того, я абсолютно не был уверен в том, что хочу увидеть их всех в угаре.

— На этот раз пропущу.

Карлина пожала плечами.

— Как знаешь, только не чувствуй себя чужим. Наш дом — твой дом.

Самое ужасное, что в этом я не сомневался.

Переодевшись, я присел перед туалетным столиком, глядя, как незнакомое отражение потихоньку снова становится похожим на меня.

— Это была магия, да? Там, на сцене?

Карлина улыбнулась, пожала плечами.

— Наверное. В том смысле, в каком музыка может быть магией. То есть, полностью. Музыка — наш лучший язык. И в то же время все, что у нас есть.

— Знаешь, ведь ты можешь запросто покорить мир?

Карлина рассмеялась, мягче и нежнее, чем могла смеяться Карлина, которой я представлял ее еще неделю тому назад.

— С меня хватит Джентри!

Глава четырнадцатая

КАТАСТРОФА

Когда я вернулся в зал, никто не обратил на меня внимания. Я нес в руках гитару, мои волосы были липкими от помады, но в остальном ничего не изменилось.

Потом я заметил, что улыбаюсь, что было странно само по себе, но еще более странным было то, что мне это нравилось. Обычно я улыбался, только когда у меня были зрители. Когда от меня ждали улыбки.

Кто-то дотронулся до моей руки, я обернулся и увидел Тэйт, стоявшую совсем близко.

— Так это все-таки был ты, — очень тихо сказала она. — Просто не была уверена.

Мое сердце билось сильно, но ровно. Хороший ритм, никаких перебоев. Я чувствовал себя другим и новым, как будто все-таки сумел перестать быть собой.

Поверх макушки Тэйт я заметил в дальнем конце зала Дрю и Дэни. Дрю поднял голову и улыбнулся мне. Потом замахал рукой, подзывая.

Но я никуда не пошел. Я просто стоял посреди зала и смотрел на Тэйт. Она разглядывала меня так внимательно, что я невольно подумал, будто она способна увидеть сквозь наслоения несущественных, пустяковых деталей мои настоящие чувства к ней — какими бы те ни были — словно эта правда открывалась в моих глазах, когда я забывал моргать.

Ее лицо было очень близко от моего лица.

— Я тебя не понимаю, — сказала Тэйт. — Сначала ты целыми днями прячешься ото всех, а потом отплясываешь на сцене, как рок-звезда и тебе нечего скрывать! Слушай, да кто ты такой?

На это мне нечего было ответить. Я не знал, что она там во мне разглядела, но вдруг перестал чувствовать себя расслабленно — по крайней мере, в такой близости от нее.

Тэйт покачала головой и пошла прочь, но, вопреки ее злому взгляд и написанному на лице отвращению, мне отчего-то захотелось ее догнать.

Но я, в беспрецедентном порыве благоразумия, стал пробиваться к Дэни, который согнулся над биллиардным столом, выстраивая комбинацию.

— Ты неплохо выступил, — сказал он, не поднимая головы. Насколько я понял, он решил забить восьмеркой двойку в угловую лузу.

Дэни сделал открытый упор и закатил с первого раза.