Брэд Мельтцер – Книга судьбы (страница 73)

Солнце уже почти скрылось за горизонтом, и ванная погрузилась во тьму. Когда я прячусь за дверью, сердце так сильно колотится у меня в груди, что в висках появляется пульсирующая боль. На всякий случай я прикрываю дверь и подглядываю в узенькую щелочку между тыльной частью двери и дверной коробкой. По другую сторону коридора, в спальне, первая леди, сидя за письменным столом, повернулась ко мне спиной. Со своего места мне видна только правая сторона ее тела — как если бы ее разрезали пополам, — но именно эта половина мне и нужна, особенно после того как она сует руку под сиденье и достает то, что там спрятала.

Прижавшись щекой к дверной щели, я напрягаю зрение, стараясь разглядеть, что же это такое. Фотография? Записка? Ничего не видно. Ее спина загораживает от меня все. Вот она держит эту штуковину, наклоняя голову, чтобы получше рассмотреть ее, и вдруг я замечаю, как у нее безвольно опускаются плечи. Она очень расстроена, буквально убита горем. Правая рука у первой леди начинает дрожать. Она поднимает ее таким жестом, словно собирается потереть переносицу, но в воздухе разносится очередной всхлип, и я понимаю, что она вытирает глаза. И снова плачет.

Почти в то же самое мгновение она выпрямляет спину и поднимает голову. Как и несколькими минутами раньше, она берет себя в руки, и последний судорожный всхлип утрамбовывает землю на могиле непозволительных эмоций, владевших ею еще секунду назад. Даже пребывая в одиночестве, преодолевая дрожь в руках, супруга президента не позволяет себе поддаться слабости.

Вдруг она подхватывается с места и в спешке, но аккуратно, складывает письмо, или фотографию, или что там она держит в руках, и прячет его в книгу в мягкой обложке, которая лежит на столе. Я совсем забыл… Мэннинг не единственный, кого пожелали увидеть люди мадам Тюссо. Глубоко вздохнув, первая леди разглаживает юбку, вытирает салфеткой глаза и задирает подбородок. Маска, которую она носит на людях, вновь водворяется на место.

Перед тем как выйти из спальни, она останавливается на пороге и смотрит на полуоткрытую дверь ванной, в темноту, в которой затаился я. Отпрянув от щели, я жду. Она выходит из спальни и как ни в чем не бывало идет по коридору. Кажется, пронесло. Она ничего не заметила. Притаившись в темноте, я смотрю, как она приближается ко мне, а потом резко сворачивает налево, к лестнице. Через несколько секунд до меня доносится эхо шагов, когда она спускается по деревянным ступенькам, которое с каждым мгновением становится все тише. И только когда звук ее шагов тонет в ковре, покрывающем пол внизу, я перевожу дыхание. Но и тогда сначала считаю до десяти — просто так, на всякий случай. К горлу у меня подступает тошнота. Что, черт возьми, я делаю?

Пытаясь избавиться от мерзкого ощущения, я спускаю воду в туалете, мою руки и выхожу из ванной с таким видом, словно ничего не произошло. Быстрый взгляд, брошенный в коридор, говорит мне, что там ни души.

— Доктор Мэннинг? — негромко окликаю я тишину. Никакого ответа. Я один.

В открытую дверь спальни Мэннингов виден антикварный письменный стол менее чем в десяти футах от меня. За все годы, проведенные вместе, я ни разу не позволил себе обмануть их доверие. Я снова напоминаю себе об этом, не сводя глаз с книги на столе, в которой спрятан ответ на мои вопросы.

Будь на моем месте Рого, он бы не колеблясь сделал то, на что я пока не могу решиться. И Дрейдель тоже не раздумывал бы ни секунды. Если бы я был Лизбет, то сделал бы это еще две минуты назад. Но я — это я. И в этом кроется настоящая проблема. Я сознаю свои недостатки. Если я войду туда, то сделаю то, что переиграть или исправить уже не удастся. Тот, прежний я, не смел бы даже подумать об этом. Но мне почему-то кажется, что я уже никогда не буду таким, как раньше.

Сжав кулаки, я делаю четыре шага вперед, которые приводят меня в спальню и к столу. Передо мной лежит толстая книга с золотыми тиснеными буквами на обложке. Библия. Не знаю, что я ожидал увидеть и почему удивлен.

Я поднимаю Библию со стола, встряхиваю, и сложенный вчетверо лист бумаги сам падает мне в руки. Я судорожно разворачиваю его, отчего он едва не рвется на сгибах. Мне казалось, что это фотография или какая-то официальная памятная записка. Но нет, это письмо. Написанное от руки на самой обычной бумаге. Почерк незнакомый, но твердый и аккуратный — тщательно выписанные мелкие буквы без каких-либо отличительных признаков или излишеств. Такое впечатление, что его написал человек, долгие годы практиковавшийся в том, чтобы оставаться неузнанным.

Чтобы проверить свою догадку, я переворачиваю лист и смотрю на подпись на обороте. Как и в начале письма, буквы выглядят простыми и самыми обыкновенными. Но вот хвостик буквы «R» сполз вниз. Рон. Рон Бойл.

«Дорогая Ленора, — читаю я, вернувшись к началу. В голове у меня царит гулкая, звенящая пустота, и я способен лишь бегло просматривать написанное, почти не задумываясь над его смыслом. — Пожалуйста, прости меня… у меня и в мыслях не было обманывать тебя… Но я решил, что так будет лучше для всех… за все мои прегрешения… Я решил, что должен наконец защитить тех, кому причинил боль… Это мое наказание, Ленора… Мое искупление. Прошу тебя, пойми, они сказали, что это мог быть кто угодно, что это могла быть ты… А после того как не был оплачен „Черный дрозд“, после того как я обнаружил, что он…»

«Он? Кто такой он? — раздумываю я, пожирая глазами письмо. — И „Черный дрозд“? Это название той операции, за которую они пожелали получить шесть миллионов долларов?..»

— Эй! — слышу я за спиной женский голос.

Сердце замирает в груди, мне становится трудно дышать, колени подгибаются. Поворачиваясь к ней лицом, я едва не падаю.

В дверях спальни стоит первая леди, и в ее зеленых глазах полыхает сдерживаемая ярость.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Глава восемьдесят первая

— Ты смеешься надо мной.

— Это так плохо? — спросил Рого, подавшись вперед и заглядывая через плечо Дрейделя.

На столике перед ними лежал ежедневник Бойла, раскрытый на неделе, начинавшейся с двадцать второго мая. В квадратике, помеченном «Понедельник, 23 мая» от руки было написано: «Мэннинг в Нью-Йорке». В квадратике для среды, 25 мая, значилось: «Эллиот на утреннем интервью». И четверг, 26 мая, был отмечен записью: «Сбор средств на кампанию сенатора Окума — „Хилтон“, Вашингтон, 19:00». Но внимание Рого сразу же привлек квадратик, предназначавшийся для 27 мая, запись в котором была вычеркнута черным маркером:

— Почему они ее вычеркнули? — спросил Рого.

— Потому что в этом и состоит работа сотрудников библиотеки — они читают все файлы и решают, что можно обнародовать, а что — нельзя.

— Я понимаю, как… Но я хотел сказать… Ну-ка подожди! — Он оборвал себя на полуслове и потянулся к правой странице календаря. Впрочем, даже перед тем как потереть ее пальцами, Рого заметил, что бумага на ней более тонкая и светлая по сравнению с остальными грязно-белыми страницами ежедневника. — Да это ведь даже не оригинал, верно?

— Это фотокопия. Именно так осуществляется редактирование, — пояснил Дрейдель. — Они не имеют права портить оригинал, поэтому делают его копию, вычеркивают то, что, по их мнению, следует вычеркнуть, и ставят ее на место оригинала.

— Ладно, допустим… Но как нам заполучить оригинал?

— Собственно говоря, обычно… Дай-ка я посмотрю, — сказал Дрейдель, взял в руки ежедневник и принялся перелистывать его, пока не добрался до титульной страницы. Как он и ожидал, к первой странице степлером была прикреплена еще одна сложенная вчетверо фотокопия. Когда Дрейдель развернул ее, Рого увидел надпись «Опись изъятия» вверху страницы.

— Когда архивисты редактируют что-либо, они обязаны задокументировать внесенные изменения, — снова пустился в объяснения Дрейдель, когда они оба склонились над страницей.

— Что такое В6? — поинтересовался Рого. Прищурившись и напрягая зрение, чтобы разобрать мелкий шрифт, Дрейдель пробежал глазами список ограничений в самом низу описи изъятия.

— Значок В1 означает секретность… В2 — когда Бюро запрещает использование…

— А В6?

— Обнародование материалов может представлять собой неправомочное вторжение в личную жизнь, — прочел Дрейдель пояснение на странице.

— Получается, это какая-то тайна, имеющая отношение к личной жизни Мэннинга?

— Или к его собственной, — поправил приятеля Дрейдель. — Конечно, встречи и расписания можно считать рабочими документами Белого дома, но если Бойл напишет что-нибудь вроде… ну, не знаю… например, персональный идентификационный код своего счета в банкомате или номер своей карточки социального страхования… совершенно очевидно, что к президенту это никакого отношения не имеет, и в ход идет черный маркер.

Рого снова вернулся к квадратику «27 мая» с вычеркнутой записью.

— Кажется, здесь больше букв, чем должно быть в персональном идентификационном коде.

— Или в номере карточки социального страхования — согласился Дрейдель.

— Может, нам стоит вернуться к архивариусу, и ты снова надавишь на нее своей властью, чтобы она показала оригинал?

— Ты шутишь? После всего, что мы ей наговорили, она и так исполнилась подозрений.

— А сами мы не можем ничего сделать? Оригинал ведь где-то здесь? — спросил Рого, показывая на металлическую клетку в дальнем углу комнаты, в которой еще по крайней мере добрый десяток стеллажей были под завязку забиты архивными коробками.