Брэд Мельтцер – Книга судьбы (страница 37)
— У тебя, случайно, нет карты? — спросил Нико.
На месте водителя, сжимая руль, сидел Эдмунд Уэйлон, худой как щепка и сгорбленный, похожий на круглые скобки.
— Посмотри в бардачке, — сказал Эдмунд, слизывая со светлых усов соль, оставшуюся после картофельных чипсов со сметаной и луком.
Стараясь не обращать внимания на скрежет ногтей Эдмунда по рулю из черной твердой резины, Нико открыл отделение для перчаток. Там лежали пачка бумажных носовых платков, четыре ручки без колпачков, миниатюрный фонарик и — засунутая между толстым руководством для водителя грузовика и неровной стопкой салфеток из ресторанов «быстрого питания» — карта с загнутыми уголками.
Нико потянул ее, и она выпала, раскрывшись, как аккордеон. Складывая ее, он заметил слово «Мичиган», напечатанное внизу, в условных обозначениях.
— А других нет? — явно разочарованный, поинтересовался он.
— В собачьей конуре должны быть еще, — ответил Эдмунд, показывая на пластиковую консоль между двумя передними сиденьями. — Так ты начал рассказывать о своей матери… Она умерла, когда ты был маленьким?
— В то время мне было десять лет.
Глядя на раскачивающиеся четки, чтобы прогнать тягостные воспоминания, Нико наклонился влево, провел рукой по держателю для чашек и в конце концов наткнулся на сетку, прикрепленную к задней части консоли. Нащупав стопку бумаги, он вытащил оттуда по меньшей мере десяток разных карт.
— Да, парень, не повезло тебе… лишиться матери в десять лет… должно быть, тебя круто тряхнуло. А как насчет отца? — поинтересовался Эдмунд. — Он тоже умер?
— Умерли все, кроме моей сестры, — ответил Нико, перебирая стопку карт. Северная Каролина, Массачусетс, Мэйн… Прошло уже почти двенадцать часов с тех пор, как он в последний раз принимал лекарство. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо.
— Не могу себе представить, что это такое, — заявил Эдмунд, не отрывая глаз от дороги. — Мой папаша был изрядным сукиным сыном — колошматил нас почем зря… и моих сестер тоже… очень любил бить кулаком прямо в нос, — но в тот день, когда мы опустили его в землю… Когда теряешь отца, от тебя остается только половина человека.
Нико не стал утруждать себя ответом. Джорджия, Луизиана, Теннеси, Индиана…
— Да что ты там ищешь? — полюбопытствовал Эдмунд, снова облизнув усы.
— Вашингтон, — ответил Нико, складывая карты аккуратной стопочкой.
— Что именно, штат или округ Колумбия?
— Штат, — ответил Нико, склоняясь над консолью и кладя карты на место. — Я ищу карту штата Вашингтон.
— Нет, приятель, это не мой район. Я езжу только по северо-восточному коридору и на восток от Миссисипи. — Прикрыв рот рукой, так что нос его оказался зажат между большим и указательным пальцем, Эдмунд безуспешно попытался подавить зевок. — Извини, — пробормотал он, яростно тряся головой, чтобы не заснуть.
Нико взглянул на часы в форме футбольного мяча, прикрепленные к приборной доске. Они показывали два часа.
— Послушай, если тебе так нужна эта карта, — продолжал Эдмунд, — как раз на перекрестке с шоссе И-20 во Флоренсе стоит круглосуточная заправка с торговым залом. Там есть отделение, где продают журналы, ну и еще карты, путеводители… по-моему, я видел даже парочку атласов. Если хочешь, можем там остановиться, чтобы перекусить.
Нико спросил у голосов, что они думают по этому поводу. Они были в полном восторге.
— Эдмунд, ты настоящий христианин, — сказал Нико, глядя в окно на промелькнувший телеграфный столб. — Тебе воздастся сторицей за благодеяния.
Глава тридцать шестая
Въезжая на парковочную площадку позади многоквартирного дома, в котором мы снимаем жилье, я чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Гляжу на дисплей. Проклятье.
Удивляясь, что им нужно от меня столько времени спустя, я нажимаю кнопку «прием» и внутренне сжимаюсь.
— Это Уэс.
— Привет, Уэс. Это Калеб Коэн. Из «Таймс», — объявляет он с деланной фамильярностью завзятого репортера.
В те времена, когда мы жили в Белом доме, Калеб «освещал деятельность» Мэннинга, что означало, что он звонил каждый день. Но сейчас мы переместились в категорию бывших президентов, что на волосок выше младшего внука двоюродной бабушки приемного отца. Во всяком случае, так было до самого последнего времени.
— Ты готов сделать заявление о побеге? — спрашивает Калеб.
— Ты же знаешь, что мы не даем комментариев относительно Нико, — сообщаю я, следуя официальному протоколу, которого придерживался долгие годы. Последнее, что нам нужно, это чтобы какая-нибудь цитата по поводу беглеца еще больше взбесила сумасшедшую собаку.
— Нет, я не имею в виду Мэннинга, — перебивает меня Калеб. — Я имею в виду тебя. Это ведь ты заработал шрамы. Разве тебя не беспокоит, что он может притаиться где-нибудь поблизости, готовясь нанести удар чем-нибудь потяжелее рикошета?
Он говорит так, чтобы поддразнить меня, надеясь, что я не сдержусь и выпалю что-нибудь в ответ. Этот грязный прием сработал однажды, с репортером из журнала «Ньюсу-ик», сразу же после покушения. Но мне больше не двадцать три года.
— Было очень приятно побеседовать с тобой, Калеб. И не трудись писать, что мы не даем комментариев. Просто скажи, что связаться с нами не удалось.
Я со злостью захлопываю телефон, но с исчезновением Калеба остаюсь один на один с гнетущей тишиной парковочной площадки на открытом воздухе, расположенной сразу же за нашим многоквартирным домом. Четверг, глухая полночь. Меня окружает почти пятьдесят машин, но я не вижу ни единой живой души. Втиснувшись между двумя одинаковыми «хондами», я нажимаю кнопку «замыкание дверей» на связке ключей. Просто чтобы услышать хоть какой-нибудь звук. Он замирает слишком быстро, оставив меня наедине с вопросом Калеба: если Нико где-нибудь рядом, что помешает ему вернуться сюда, чтобы закончить свою работу?
Оглядывая пустую парковочную площадку, я не нахожу ответа. Но пока я внимательно всматриваюсь в густые, длинные тени, протянувшиеся между кустами, которые окружают площадку, меня вдруг охватывает неуютное, нереальное ощущение, что я больше не один. Не обращая внимания на скелеты огромных, разросшихся ветвей, я, затаив дыхание, пристально вглядываюсь в темноту кустов. Наградой мне служит лишь негромкое пение сверчков, которые соперничают с гудением ламп на столбах над головой. Стараясь не дышать, я делаю несколько шагов.
И слышу негромкое металлическое звяканье. Как если бы кто-то перебирал в кармане монеты. Или задел металлическое ограждение. Я поворачиваюсь назад, смотрю на кусты и вижу металлическую сетку, которая огораживает парковочную площадку и скрывается за густой растительностью.
Пора идти внутрь. Повернувшись лицом к зданию, я быстрыми шагами направляюсь к полосатому навесу, который прикрывает задний вход. Слева, где-то далеко от меня, сверчки перестают стрекотать. Из зарослей, закрывающих вид на бассейн, доносится шуршание. Это всего лишь ветер, говорю я себе, ускоряю шаг и почти бегом устремляюсь к навесу, который кажется утонувшим в темноте.
Позади меня шуршание в кустах становится громче.
Телефон вибрирует у меня в руке, и на дисплее появляется число «334». «Вашингтон пост». В прошлом году Мэннинг, как и Линдон Джонсон до него, заказал вероятностный анализ, чтобы узнать, сколько он еще проживет. Судя по тому, как развиваются события, я бы не отказался получить ответ на этот вопрос и в отношении себя самого. И хотя меня так и подмывает ответить на звонок, чтобы иметь нечто вроде аудио-свидетеля или собеседника, последнее, что мне сейчас нужно, — это очередное напоминание о том, что Нико притаился где-то там, в темноте, и выжидает.
Переходя с быстрой ходьбы на легкий бег, я роюсь в сумке в поисках ключей от дома. Листья продолжают шуршать, и я оглядываюсь через плечо. Все, хватит. Устав притворяться, я бегу изо всех сил. Под навесом я поскальзываюсь на черном асфальтобетоне. С силой воткнув ключ в замок, я поворачиваю его вправо. Металлическая дверь со щелчком открывается, и я врываюсь внутрь, с размаху налетая на тележку для покупок, с которыми люди ходят по супермаркетам. Ударившись коленом об угол тележки, я отталкиваю ее в сторону и ковыляю по узкому бежевому коридору к открытой кабине лифта. Врезавшись в коричневую пластиковую облицовку стенок кабины, я бью по клавише пятого этажа и по кнопке «закрывание дверей» с такой силой, как будто вижу перед собой боксерскую грушу. Двери лифта по-прежнему остаются открытыми. В коридоре слышится шипение неисправной лампы дневного света, которая горит вполнакала, бросая желтоватый покойницкий отблеск на пол и стены. Я закрываю глаза в надежде обрести спокойствие, но стоит мне открыть их, как мир окрашивается в черно-белые тона и передо мной снова прокручиваются кадры моей персональной кинохроники. Где-то вдалеке в тональности си-минор пронзительно кричит женщина… с глухим чавканьем захлопываются дверцы кареты «скорой помощи», увозящей Бойла.