Брэд Мельтцер – Книга судьбы (страница 17)
— Я не знаю, что и думать. Но я уверен, что раз Бойл надел пуленепробиваемый жилет, значит, он чего-то ожидал. Ты ведь не станешь брать с собой зонтик, если не думаешь, что пойдет дождь, верно?
Я киваю в знак согласия. Возразить нечего. Тем не менее это ни на шаг не приближает нас к ответу на вопрос «Почему?». Почему Нико стрелял в Бойла? Почему в кортеже Мэннинга возили кровь для Бойла? И с чего бы это Бойлу отказываться от своей жизни, жены и дочери-подростка? Я хочу сказать, каким же должно быть искушение, или страх, если оно способно заставить человека отречься от всей своей прежней жизни?
— Может быть, тебе стоит всего лишь спросить… — не выдерживает Дрейдель.
— Кого, Мэннинга? Как ты себе это представляешь? Я просто подхожу к нему и говорю: «Кстати, сэр, я только что видел вашего мертвого приятеля — да-да, того самого, убийство которого похоронило ваше президентство. Кроме того, раз уж он жив, а я горбатился на вас каждый распроклятый день с того самого момента, как вышел из больницы, то почему вы лгали мне на протяжении этих восьми лет касательно единственного ужасающего эпизода моей жизни?» Да, это был бы гениальный ход.
— Как насчет Службы?
— То же самое. Бойл ни за что на свете не смог бы исчезнуть тогда, не заручись он их содействием. Последнее, что мне нужно, — это заявить на весь мир, что я намерен раскрыть эту аферу. До тех пор, пока я не буду знать, что происходит на самом деле, лучше помалкивать в тряпочку.
Дрейдель откидывается на спинку плетеного кресла.
— Когда ты увидел Бойла в комнате отдыха за кулисами сцены, с которой выступал президент, ты решил, что он собирается убить его?
— Убить его?
— А зачем бы еще ему понадобилось вылезать на свет после того, как он скрывался целых восемь лет? Чтобы сказать: «Здравствуйте, я вернулся»?
— Я понимаю, но… убить его? Не слишком ли…
— Кайзер Соуза, — перебивает меня Дрейдель. — «Величайший фокус, который удался дьяволу: он убедил весь мир в том, что его никогда не существовало». — Он поднимает на меня глаза, и я готов поклясться, что он вот-вот улыбнется. — Парень, ты можешь представить себе такое? Официально мертвый, но на самом деле — живее всех живых? Ты понимаешь, какую свободу действий можно получить?
Я смотрю на ключ от комнаты Дрейделя и упорно стараюсь прогнать образ махрового пушистого халата, который он навевает.
— В конце концов, быть может, именно к этому Бойл и стремился все эти годы, — меланхолично роняет мой приятель. — Вырваться из заколдованного круга.
Я отрицательно качаю головой, но тем не менее улавливаю скрытый смысл его слов. Для того чтобы понять, что происходит, необходимо понять Бойла. Это единственный способ.
— Ну и что это нам дает? — вопрошаю я.
—
Как и у всякого политикана-ловкача, первейшая его забота заключается в том, чтобы стереть собственные отпечатки пальцев. Собственно говоря, именно поэтому я и позвонил ему первому. Он провел рядом с президентом почти четыре года, но вы не увидите его ни на одной фотографии. Никто лучше него не умеет оставаться невидимкой, а в данный момент, если я намерен узнать правду, это умение очень пригодится.
— У тебя есть связи в правоохранительных органах? — интересуется Дрейдель, по обыкновению опережая меня на пару ходов. — Если бы они смогли покопаться в прошлом Бойла…
— У меня есть человек, который прекрасно подходит для этой работы, — говорю я.
Но он уже смотрит поверх моего плеча на вход в ресторан. Заметив его взгляд, я поворачиваюсь и вижу чернокожую женщину с косичками. Она сменила купальный халат на еще одну униформу Палм-Бич: белые брюки-слаксы и оранжевую модельную тенниску. Она готова к выходу в город.
— Послушай, мне пора бежать, — заявляет Дрейдель, уже вскочивший на ноги. — А ты смотри не наделай глупостей.
— Глупостей?
— Будь осторожен. Очень осторожен. Потому что если Мэннинг
Я киваю. С другого конца ресторана его подружка бросает в нашу сторону быстрый взгляд.
— И раз уж мы заговорили об этом, Уэс… Я буду счастлив сохранить твою тайну — если ты пообещаешь сохранить мою.
— Р-разумеется. Я никому не скажу ни слова. Он поворачивается, чтобы уйти, предоставляя мне возможность заплатить по счету.
— Кстати, как ты смотришь на то, чтобы наскрести пять сотен долларов и прийти ко мне на мероприятие по сбору средств сегодня вечером?
Не веря своим ушам, я только качаю головой в ответ…
— Дрейдель, сколько стоила твоя душонка, когда ты продавал ее дьяволу?
— Так ты придешь или нет?
— Я бы пришел, но сегодня вечером я буду нужен Мэннингу. У нас встреча.
Дрейдель лишь молча кивает в ответ, не споря и не протестуя. Он знает свое место.
Когда он направляется к двери, я решаю, что не стану оборачиваться и смотреть на его девушку. Вместо этого я беру в руки серебряную ложечку и превращаю ее в миниатюрное зеркало. Мне удается поймать отражение Дрейделя как раз в тот момент, когда он подходит к ней. Но руку он протягивает и обнимает ее только тогда, когда считает, что их никто не видит.
— Прошу прощения, — раздается над моим левым плечом чей-то голос. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть официанта. Но вместо него вижу светловолосого мужчину в черной тенниске. И бейсболке Открытого первенства США по теннису.
— Уэс Холлоуэй? — обращается он ко мне, раскрывая бумажник и показывая значок агента ФБР. — Терренс О'Ши. У вас найдется пара минут, чтобы поболтать со мной?
Глава пятнадцатая
— Завтрак подан, Нико. Французский тост или омлет по-западному? — обратилась к нему миниатюрная чернокожая разносчица пищи. От нее пахло уксусом, а в ногти себе она вставила кусочки горного хрусталя.
— Что на обед? — пожелал узнать Нико.
— Ты меня слушаешь? Пока что мы говорим о завтраке. Французский тост или омлет по-западному?
Надевая кеды, для чего пришлось опуститься перед узкой кроватью на колени, Нико перевел взгляд на дверь и принялся изучать тележку, на которой выстроились подносы с завтраком. Он уже давно заслужил право принимать пищу вместе с остальными пациентами. Но после всего, что случилось с его матерью много лет назад, он предпочел, чтобы еду доставляли прямо в комнату.
— Французский тост, — пробурчал Нико. — Так все-таки, что у нас на обед?
В лечебнице Святой Елизаветы Нико называли ПНОУ. Он был не единственным, кто заслужил такое прозвище. Собственно, их было тридцать семь человек, и все они жили в павильоне Джона Говарда, пятиэтажном здании красного кирпича. Оно стало домом для Нико и других тридцати шести пациентов,
По сравнению с остальными палатами, в коридорах отделения для ПНОУ всегда царила тишина. Как-то Нико случайно услышал слова врача, который сказал: «Когда в твоей собственной голове звучат чужие голоса, потребность в разговорах с кем-либо еще отпадает».
По-прежнему не поднимаясь с колен, Нико с силой затянул застежки-липучки на кедах (шнурки у него отобрали давным-давно), внимательно наблюдая, как разносчица берет с тележки поднос с французскими тостами и входит в его крошечную комнатку размером десять на пятнадцать футов. Здесь едва хватало места для деревянной прикроватной тумбочки и крашеного комода, в котором никогда не хранилось ничего, кроме Библии и старинных красных четок. Врачи предлагали Нико поставить в комнатушке диван или даже кофейный столик. Все, что угодно, лишь бы он чувствовал себя как дома. Нико отказывался, никогда не объясняя причин. На самом деле ему хотелось, чтобы обстановка оставалась скудной. Чтобы она походила на ее палату. Палату его матери. В
Кивая своим мыслям, он вспоминал спертый воздух обшарпанной палаты в больнице, где его мать провела последние три года своей жизни. Ему было всего десять лет, когда ее поразила болезнь Крейцфельда-Якоба.[11] Один-единственный дефектный ген в мозгу матери активировал белок CJD, который в конце концов и вверг ее в кому. Она не жаловалась, когда стал известен первичный диагноз, а маленький Нико никак не мог уразуметь, почему Господь забирает ее к себе. Даже в тот момент мать нашла в себе силы улыбнуться и благоговейно сказала, что, значит, так написано в Книге. Книге Судеб. Голова у нее тряслась, но голос оставался сильным, и она сказала, чтобы он никогда не противился Книге. Ее следовало уважать и почитать. Ей следовало внимать со всем возможным смирением. Книга будет направлять его жизнь, сказала мать. Но дело было не в одном только почитании. Мать черпала в ней силу. Уверенность. Вне всякого сомнения, его мать знала. Она не боялась. Да и как можно бояться воли Господней? Но он до сих пор помнил руки отца на своих плечах, когда тот стоял позади сына и заставлял его каждый день молить Господа вернуть мать обратно.
Первые несколько недель они молились в больничной часовне. В течение шести месяцев они приходили туда ежедневно, кроме воскресенья, свято веря, что воскресные молитвы будут более действенными, если они станут произносить их в церкви. Три года спустя Нико взмолился о другом. Всего один-единственный раз. Это случилось ясным морозным днем, в самый разгар зимы в Висконсине. Ему не хотелось в тот день идти в церковь, не хотелось надевать чистые штаны и праздничную рубашку. Особенно когда остальные мальчишки играли в снежки на улице. Поэтому в тот воскресный день, стоя в церкви с покорно опущенной головой, он стал умолять Господа не вернуть мать обратно, а забрать ее к себе. Должно быть, Книга все-таки ошибалась. В тот день его мать умерла.