Брайан Стейвли – Клинки императора (страница 89)

– Возможно, – сказал Тан.

– Возможно, – подтвердил Нин с усталым кивком.

– Но теперь, когда Алтаф увидел эту тварь, – продолжал Каден, – этого «ак-ханата», вы думаете, что кшештрим вернулись?

Это было невозможно; все равно что услышать, что один из молодых богов снова спустился и ходит по земле.

– Трудно сказать, – отозвался Нин. Сейчас он выглядел почти на свой возраст; его глаза под изборожденным морщинами лбом смотрели устало. – Я верю в то, что наблюдаю, но пока я не видел полной картины. Возможно, твой умиал ошибается. Возможно, он и прав; но даже если так, тварь, созданная кшештрим, еще не значит, что сами кшештрим по-прежнему здесь. Определенность – это вещь, которой трудно достичь.

– Определенность невозможна, – прибавил Тан. В его глазах горел тусклый жесткий огонь. – Мир – переменчивое, опасное место. Те, кто дожидается уверенности перед тем, как действовать, почти всегда обнаруживают, что прождали слишком долго.

– Но что это такое? – спросил Каден, возвращая взгляд к рисунку, ужасному и притягательному одновременно.

– Их создали кшештрим, – ответил Тан. – Никто толком не знает как. Бедиса прядет души всех живых существ, вплетает их в существование при их рождении, но ак-ханаты не были рождены. Они были сделаны.

Он помолчал, прежде чем добавить:

– Такое невозможно.

– Сделаны? – переспросил Каден. – Сделаны для чего?

– Чтобы вынюхивать. Выслеживать, – ответил Тан, и его взгляд стал жестким. – Разорять и убивать.

39

Каден едва узнал трапезную, когда вошел. Адив назвал грядущее мероприятие «скромным неофициальным ужином» – и действительно, мизран-советник привел с собой в горы всего лишь с полдюжины рабов, но они, вероятно, весь вечер работали не покладая рук. С потолочных балок свисали длинные штандарты цвета слоновой кости, на которых золотым шитьем было изображено восходящее солнце рода Малкенианов. Сюда притащили огромный сай-итский ковер, весь в узорах и завитушках, и разостлали на полу поверх неровных каменных плит. Безыскусные канделябры на стене заменили серебряными светильниками, а на столе, накрытом кружевной скатертью и украшенном узорными серебряными подсвечниками, красовался сервиз баскийского фарфора на шесть персон.

Каден взглянул на пустое кресло слева от себя, настороженно подумав о том, для кого оно предназначено. Еще день назад такой вопрос наполнил бы его воодушевлением, однако странная череда посетителей монастыря не принесла ему ничего хорошего, и сейчас ему бы не хотелось увидеть еще одно незнакомое лицо. Мир за пределами Ашк-лана, всего лишь несколько дней назад казавшийся таким ярким и заманчивым, теперь представлялся ему мрачным местом, полным предательства и смятения, смертей и разочарований.

Тарик Адив сидел по правую сторону стола, слегка подавшись вперед в своем деревянном кресле с прямой спинкой. На глазах мизран-советника по-прежнему была кроваво-красная повязка, хотя Кадену постоянно казалось, что он смотрит прямо на него, словно может видеть сквозь ткань. Мисийя Ут занимал одно из двух сидений напротив – спина прямая, как его двуручный меч, прислоненный к креслу, так, чтобы его можно было легко достать. Насколько знал Каден, Нин с Таном никому не рассказывали об ак-ханате; впрочем, служба эдолийца заключалась в том, чтобы постоянно быть на страже, независимо от ситуации.

Шьял Нин, разумеется, присоединился к ним – Адив едва ли мог не пригласить настоятеля к ужину, хотя, конечно, старый монах в своем потрепанном балахоне выглядел скромно и тускло рядом с массивным эдолийцем, сидевшим сбоку. Каден настоял также на присутствии Рампури Тана – предложение, которое Адив принял с гораздо большей благосклонностью, нежели сам Тан. «Тебе следовало бы учиться, а не пировать», – сказал ему монах.

Остальных монахов вежливо попросили в этот вечер попоститься – Каден был уверен, что его еще настигнет возмездие от Акйила за это требование. Он уже много лет не видел своего друга таким раздражительным; очевидно, с прибытием имперской делегации всплыла на поверхность вся его застарелая враждебность, уже почти погребенная за то время, которое они провели вместе в Ашк-лане. Каден никак не мог сообразить, как бы ему поговорить с Акйилом о своем внезапном возвышении, и это беспокоило его почти так же, как предстоящее расставание с монастырем и возвращение в Аннур.

Сейчас, однако, ему следовало сосредоточиться на том, чтобы сыграть роль императора, не выставив себя при этом ослом, – задача, к которой он совершенно не был уверен, что готов. Он снова посмотрел на пустующее кресло.

– К нам должен присоединиться кто-то еще? – спросил он, стараясь говорить беззаботным тоном.

На лице Адива под повязкой возникла лукавая улыбка.

– Как я уже сказал, Ваше Сияние, мы явились сюда с подарками.

Кадену пришлось напомнить себе, что, хотя для него известие о смерти отца было словно открытая рана, у Адива с Утом, как и у всех в Аннуре, было несколько месяцев, чтобы успеть привыкнуть к этому факту. Несомненно, они давно уже покончили с выражениями скорби; и тем не менее ему было трудно сидеть вместе с другими на праздничном ужине, в то время как его собственная скорбь – по крайней мере, те ее скудные остатки, которые не были изглажены годами хинского обучения, – все еще была столь сильна.

За каждым сиденьем стояло по слуге, и человек, стоявший за креслом Кадена, отодвинул его, опустив глаза к полу. Каден занял свое место с чувством некоторой неловкости. Восемь лет он сидел на жестких скамьях и сам приносил себе похлебку и хлеб из кухни и теперь находил обычаи императорского двора чужими и излишними. Однако теперь он был императором, а от императора ожидают определенного поведения.

Несмотря на свою повязку, Адив, казалось, ничего не упускал, и сейчас в углах его рта играла легкая улыбка. Каден начинал думать, что он не только заметил его неловкость, но и наслаждался ею. По мере того как молчание затягивалось, улыбка министра становилась все шире.

– Было бы неуместным, чтобы император вкушал трапезу в одиночестве, – наконец произнес он, приглашающе разводя руки и затем соединив их с резким хлопком. Двойные деревянные двери в конце трапезной распахнулись.

Каден широко раскрыл глаза. В дверном проеме, наполовину в темноте, наполовину освещенная горевшими в зале светильниками, стояла молодая женщина. Это одно могло быть достаточной причиной, чтобы обратить на нее внимание. В конце концов, общество в Ашк-лане состояло исключительно из монахов, и Каден не покидал его на протяжении восьми лет. Появление Пирр уже вызвало немало взглядов и перешептываний среди учеников, но если бы Акйил увидел это…

Если торговке нельзя было отказать в некоторой грубоватой элегантности, то женщина, стоявшая в дверях, выглядела так, словно явилась прямиком из мечты об изобилии и красоте – мечты, ставшей явью. На ней было длинное платье из сай-итского шелка, красного как артериальная кровь и текучего как вода. Сшивший его портной знал свое дело: покрой превосходно подчеркивал полноту ее груди, изгиб бедер; отдельная полоса ткани обвивала ее шею и была завязана под подбородком затейливым узлом.

Однако еще более поразительной, чем ее одежда, была сама женщина. В Рассветном дворце встречалось немало привлекательных женщин – жены атрепов, знаменитые куртизанки, дюжины жриц и принцесс, – но Каден мог бы поклясться, что никогда не видел никого прекраснее. Волосы, черные как ночь, водопадом струились по ее плечам, окаймляя бледное лицо с полными губами и высокими скулами. Она вполне могла быть одной из неббарим, о которых он читал в детстве, – это было существо невероятной красоты и грации, словно явившееся из сказок, какие рассказывают на ночь. Впрочем, неббарим давно перестали существовать, если вообще когда-либо существовали, а эта женщина была более чем реальна. Каден выбросил детские истории из головы.

Адив склонил голову набок, словно прислушиваясь к воцарившейся в помещении тишине, – все ошеломленно молчали. Спустя несколько мгновений он широко улыбнулся, очевидно удовлетворенный произведенным эффектом, и заговорил:

– Ее зовут Тристе, и узел, завязанный у нее на шее, Вы можете в любой момент развязать. Хотя, – прибавил он, обращая к Кадену свою обескураживающе гладкую повязку, – я бы оставил ее по крайней мере частично упакованной до конца трапезы. Монахи хин славятся своим аскетизмом, но, боюсь, наша застольная беседа может пострадать, если она будет сидеть за столом в том, в чем ее сотворила Бедиса.

Повернувшись к женщине, он повелительно взмахнул рукой.

– Тристе! Подойди ближе, чтобы император смог оценить тебя по достоинству.

Молодая женщина приблизилась, не отрывая взгляда от каменных плит пола, но в ее походке не было ничего от застенчивости – Каден не мог отвести глаз от ее томно покачивающихся бедер. Он поспешно встал, едва не перевернув свое кресло, лишь в последний момент сумев ухватить его за спинку, молча проклиная себя и ругая идиотом. С другого конца зала зрелость тела Тристе заставила его полагать, что она старше него, что это взрослая женщина. Но когда она подошла поближе, он увидел, насколько она молода – ей было самое большее шестнадцать. Каден вскользь подумал, что в очаге, должно быть, разожгли огонь: он потел под своим балахоном так, словно пробегал несколько часов подряд.