Брайан Мастерс – Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена (страница 40)
Исходя из уже полученных мной писем, я ожидал встретить чувствительного и вдумчивого человека. В нашу первую встречу мы сели напротив друг друга за маленьким столом, и я увидел довольно напористого мужчину, излучающего самоуверенность и бахвальство, на удивление расслабленного: он удобно развалился на стуле, закинув руку на спинку, как будто он полностью контролировал ситуацию, и вел себя так, словно собеседует меня на работу. Он производил впечатление человека весьма умного, хоть и пренебрегающего внешними формальностями. Он был неизменно вежлив (встал, чтобы пожать мне руку, и всегда делал это впоследствии), но странно спокоен. Когда пятнадцать минут, выделенные для визита, закончились, он попросил меня звонить ему в любое время, как будто мы находились в местном баре, а не в тюрьме. Разумеется, обстоятельства нельзя назвать обычными: мы осторожно присматривались друг к другу, да и в комнате присутствовало два надзирателя. Позже в наших разговорах напряжения стало гораздо меньше. И все же одна вещь не менялась с той первой встречи: невероятная пропасть между Нильсеном, который писал мне, и Нильсеном, который со мной говорил. Все мы порой скрываем какие-то наши личные качества в очной беседе, чтобы затем с радостью раскрыть их на письме, поскольку дополнительная дистанция, которую дает письменная речь, добавляет нам чувства защищенности, отчего мы готовы идти на риск. Нильсен также придерживался этой стратегии, да и много лет работы в общественных службах вкупе с его постоянным стыдом за свою сексуальную ориентацию научили его прятаться за маской «официального лица». И все же ни одного из этих объяснений недостаточно для столь огромной разницы между его вдумчивой речью на письме и самоуверенным поведением при личной беседе.
21 апреля, на следующий день после нашей с ним первой встречи, Нильсен удивил всех во время своего обычного появления в суде, объявив, что желает отказаться от услуг адвоката. Рональда Мосса это заявление застало врасплох. Он обсудил с ним в подробностях, что тот имел в виду. Собирался ли он нанять другого адвоката, потому что Мосс его больше не устраивал? Нет, Нильсен настаивал на том, что никаких жалоб на Мосса у него не имелось, просто он желал отказаться от услуг адвоката в принципе и защищать себя сам. Судебный магистрат был обеспокоен и растерян. Нильсена спросили три раза, действительно ли он понимает последствия такого решения, и три раза он ответил утвердительно. В глубине души его раздражало то, как с ним обращались в тюрьме, где каждую апелляцию на имя начальника тюрьмы (или отправленную через его адвоката в Министерство внутренних дел) полностью игнорировали, отчего формальное замечание о его возможной невиновности в начале судебного процесса он счел жестокой шуткой. Последней соломинкой оказалось решение других заключенных исключить его из церковных служб, чтобы не замараться в его компании[25]. Он писал мне, что будет сражаться в одиночку, и что если он потерпит поражение, то сделает это по-своему, чтобы его «целостность натуры» не пострадала. Я заметил, что термин «поражение» он интерпретировал не в значении «проиграть дело», а в значении «не суметь противостоять системе». Он все так же оставался председателем профсоюза, враждебным к злоупотребляющим властью организациям. Он знал, что это будет сложно, но возможно – защищать себя в суде самому, и не собирался скрывать правду. Его злило то, что он считал утечками информации в прессу из тюрьмы и полиции. В своем дневнике я писал: «Меня тревожит, как быстро он находит всюду заговор и коррупцию». Также я писал: «Хотя его представление о продажности всех властей, возможно, слегка преувеличено, в основе его лежит здоровое недоверие к обманщикам. И, вероятно, вполне разумна его досада на то, что у него отобрали всю его свободу, хотя он находился лишь в предварительном заключении». Я решил: наверняка он хочет рассказать мне все о себе, чтобы проверить, смогу ли я после этого смотреть ему в глаза. Переживут ли отношения, построенные на доверии, подобные ужасающие откровения?
Рональд Мосс согласился с решением Нильсена, поскольку ему ничего другого не оставалось, но сомневался, что это подходящий способ выразить протест. Он уважал Нильсена, сочувствовал его одиночеству и хотел всего наилучшего для своего бывшего клиента. Так что он дал ему знать: если тот передумает, он будет рад помочь. Позже Нильсен отказывался от услуг адвоката еще дважды и дважды просил их возобновить. За пять недель до суда, когда Мосс уже написал свою краткую рекомендацию и пока психиатр, назначенный судом, доктор Маккейт, готовил свою экспертизу, Нильсен выбрал Ральфа Хаимса, нового адвоката с отличным от Мосса подходом. Такие перемены в стратегии на самом деле не так уж и внезапны, как может показаться. Они связаны одновременно с хаотическим эмоциональным состоянием Нильсена и со стрессом одиночного заключения. Нильсен, который все контролировал и организовывал, наконец уступил место тому Нильсену, который чувствовал себя подавленным и загнанным в ловушку. Эти две стороны его характера, сцепленные в вечной неравной борьбе, никак не могли примириться.
28 апреля он появился в суде без адвоката и пожаловался на то, что ему не предоставили нормального помещения перед судом, чтоб подготовить свою защиту, и что у него изъяли из камеры конфиденциальные документы. Ему возразили, что подобные вопросы он должен решать с начальником тюрьмы. 6 мая ему назначили возобновление услуг адвоката, 26 мая ему объявили, что по обвинениям в пяти убийствах и двух попытках убийства он предстанет в Центральном уголовном суде. 15 июля он отказался от адвоката снова, хотя судья Фаркуарсон откровенно предупредил, что это не слишком мудрое решение. 5 августа после одного инцидента в тюрьме ему возобновили услуги адвоката по его просьбе.
В конце июля Нильсен отказался носить тюремную униформу в соответствии с его пониманием «Установленных законом тюремных правил от 1964 года». Тогда ему не разрешили покидать камеру даже для «выноса параши». 1 августа содержимое его ночного горшка переполнилось, и он закричал через зарешеченное окошко камеры, чтобы никто не подходил близко, после чего вылил содержимое горшка через это окошко – брызги попали на некоторых охранников. В последовавшей за этим драке у Нильсена отняли и разбили очки, он получил фингал под глазом и потерял зуб. 5 августа он должен был появиться в суде и объявить, нуждается ли он в адвокате после данной ему судом недели на раздумья. Я увиделся с ним 4 августа, и он попросил меня связаться с Рональдом Моссом, чтобы нанять его снова, и тот взялся за его дело на следующий день. Судебная комиссия услышала об обвинениях в нарушении тюремной дисциплины, выдвинутых против Нильсена 9 августа. Его сочли виновным в нападении на пятерых охранников и приговорили к пятидесяти шести дням наказания – временного лишения всех привилегий, включая права курить сигареты. Он настаивал, что ни на кого не нападал, но ему не поверили: комиссия решила, что он лжет.
Позже в августе он порвал некоторые свои бумаги (как он утверждает, просто чтобы было чем себя занять – он уничтожил лишь не самые важные документы) и был помещен в «камеру раздевания» за «иррациональный поступок». Нильсен возражал, что бумаги принадлежали ему и он мог распоряжаться ими как хочет, приводя в пример, что голосовать за консервативную партию тоже является «иррациональным поступком», хотя за это людей не наказывают принудительной наготой. Наконец, некие автобиографические бумаги, озаглавленные «Ориентация и я», в которых описывалась его сексуальная история, не обнаружились в числе бумаг, возвращенных ему после пребывания в «камере раздевания». Администрация тюрьмы провела внутреннее расследование, но эти бумаги так и не были найдены – предположительно, их «изъяли» неизвестные личности.
В поведении Нильсена начали появляться признаки паранойи. Однажды в письме ко мне он даже обвинил начальника тюрьмы в том, что тот ворует почтовые марки с его писем – и, похоже, говорил это всерьез. Оправдывал он это тем, что его письма не пропускала тюремная цензура, и посылки с его почтовыми марками не возвращались. Он сказал, что начальник тюрьмы назвал его «наглым негодяем», который «ведет себя как девочка-подросток». В один из моих визитов он встал и вышел из комнаты, когда один из охранников сказал ему, что здесь нельзя курить: его пришлось уговорами заманивать обратно. Другой охранник, очевидно, как-то сказал ему, ссылаясь на другого заключенного, который повесился в камере, что он, охранник, с радостью подержит суициднику ноги. Маятник эмоционального состояния Нильсена качался из одной крайности в другую: он то сочувствовал уборщику, который тайком поделился с ним самокруткой, то питал теплые чувства по отношению к одной из бывших коллег, которая навестила его в тюрьме, будучи глубоко беременной. По его словам, он ценил «близость новой невинной жизни к такой бездне вины, как я». Этот комментарий выдает определенную степень эгомании, о которой он сам не подозревал.