Брайан Ламли – Вселенная Г. Ф. Лавкрафта. Свободные продолжения. Книга 9 (страница 9)
Я оберегал глаза даже от мимолётного взгляда на переливающийся камень, обладающий изменчивой формой и внушающий невообразимый ментальный ужас. Я бросился на своего чудовищного брата, когда он обратил на меня взор. Молочная пелена спала с его глаз, и в их глубине я узрел запретные тайны, нетерпеливо ждущие своего часа, чтобы вырваться наружу. Стремясь навсегда похоронить эти секреты, я повалил Мардука.
Я прижал его шею к краю крыши, оставив голову висеть над пыльной дорожкой внизу. Свет Нанна плясал на зазубринах обсидианового ножа. Глянцевый чёрный клинок блеснул у горла Мардука. Его почти закатившиеся глаза взглянули на меня в последний раз.
В это мгновение я поймал взгляд моего слабоумного брата, в котором читался прежний безобидный дух. Рядом с его плечом лежал многоцветно мерцающий камень, скатившийся сюда во время потасовки. Зрение предало меня, и глаза приковались к дразнящим тайнам, хороводящим на его поверхности, испещрённой загадочными знаками.
Невыносимые истины Времени и Пространства проникали в мой мозг словно черви, созревающие на разлагающемся трупе. Этот камень услужливо распахнул для меня врата в миры, которые не должны существовать. Я был свидетелем угасания звёзд, поглощающих собственный свет, чтобы накормить своих пленённых хозяев. В пещерах, достаточно обширных, чтобы вместить все реки нашего мира, я наблюдал орды извивающихся тел, жмущихся к стенам Внутренней Земли. Эти твари ждали призыва к пробуждению, который провозгласил бы наступление новой эры охоты. Мои мучительные озарения беспрерывно сопровождались какофонией флейт и барабанов, доносящейся с разных концов вечности.
Когда мой изломанный разум вернулся на крышу родительского дома из запредельных бездн, я обнаружил, что остался один на холодном ветру. Мёртвый Мардук и разбитый камень лежали там внизу, на земле. Стоя на коленях в ошеломлении, я всё ещё ощущал жжение в ладонях, схвативших зловещий камень как оружие против брата. Безумие мудрости не позволило мне пощадить его.
Среди фрагментов звериных костей и обломков камней, разбросанных в пыли, обострившиеся чувства уловили движение, но не моего брата. Аморфное существо, напоминающее греховную помесь слизня и змеи, скользило к телу Мардука. В гротескных оттенках чёрного и зелёного оно представлялось взору слабо светящимся смешением пузырей и глаз, смотрящих повсюду, но ничего не видящих.
Оставляя вязкий слизистый след и источая зловоние, которое поднималось на высоту большого дерева и атаковало мой нос, полужидкое чудовище заползло на Мардука. Оно сплющилось и растаяло, приблизившись к его лицу. Нездоровое любопытство и нерушимая семейная связь заставили меня спуститься по наружной лестнице, чтобы осмотреть брата.
Рана, которую я ему нанёс, делала это невозможным, однако Мардук поднимался на ноги. Поначалу он игнорировал меня, сосредоточив внимание на осколках своего драгоценного камня. Он выбрал один — с множеством граней и углов, мерцающих светом, отличным от небесного сияния Нанна. Мардук крепко сжал осколок в кулаке и не выпускал из рук на протяжении всего нашего последнего противостояния.
Кровь ещё не запеклась на его лбу, но рана, оставленная ударом мерзкого камня, затянулась с неестественной быстротой. Кости, сломанные при падении, снова срослись. Глаза стали ледяными и умными. Безумие, вызванное необузданной магией камня, исчезло из ауры Мардука, однако по осанке было ясно, что в него вселилось некое существо.
— Трапецоэдр несовершенен, но впереди целые эпохи, чтобы это исправить.
— Кто ты такой, что украл моего брата?
— Вдруг тебе стал небезразличен тот, кого всю жизнь проклинал? Он больше не будет обузой, и всё же ты не рад. Дурачок исполнил своё предназначение, и ему пришёл конец. Родился восходящий бог Мардук[11]. Мои глаза видят столетия вперёд и назад. Я превращу это убогое скопление лачуг в могущественный город, а твою расу — в цивилизацию. Я воздвигну храм из глины, дерева и костей. С его вершины молитвы достойных устремятся в отдалённые сферы как свет маяка для Великих Древних.
Я тщетно искал на земле обсидиановый отцовский нож. С растущим отчаянием я понял, что тот остался на крыше. Мардук победно улыбнулся, почувствовав мой страх.
— Не надейся убить меня. Это невозможно. Тебе не суждено познать славного бремени моего ига. Ты пойдёшь на север и покинешь плодородные земли. В угрюмейшем уголке высокогорья ты заложишь фундамент своего злосчастного потомства. Тяготы беспрестанного притеснения будут терзать твой род, и он, обречённый на горькое прозябание, никогда не изведает триумфа.
Я не мог защититься от гипнотической силы его приказа. По чужой воле ноги сами понесли меня прочь от дома и деревни. Утешительная безопасность тяжёлого труда осталась позади. В тёмном мире, простирающемся передо мной во всех направлениях, я шагал на север, навстречу сокрушительной свободе неизвестности.
Несмотря на все жуткие пророчества, поджидающие своего исполнения среди далёких горных вершин, беспощадное давление переданных мне секретов гарантировало, что мир никогда больше не будет выглядеть таким же светлым, как прежде. Ещё долго после того, как имена наших богов канут в могилу веков, над всем сущим будет довлеть покров тьмы. В обречённой вселенной, где в тенях таятся вечно голодные упыри, а слабоумные болваны перерождаются в тиранических богов, как может надежда пережить взлёт и падение царств из песка и камня?
Альтер С. Рейсс
ХРОНИКА АЛИЯТА, СЫНА АЛИЯТА
На пятнадцатом году правления Алията, сына Алията, сына Обедагона, из рода Каллиота, в город Ашдод прибыл изгнанник из горного царства Иудейского.
Стражники у ворот стали насмехаться над чужаком, закрывающим лицо платком. Тогда незнакомец отцепил ткань от одного уха, чтобы был виден уголок лица.
Когда стражники узрели, то лишились дара речи от страха и пали ниц.
Известие быстро дошло до царя, и он приказал привести чужеземца.
— Кто ты, иудей, что явился в мой город, скрывая лицо под платком, и перед кем в страхе преклонились стражники у ворот? — спросил царь.
— Выслушай меня, о царь Ашдода, — ответил незнакомец на старом ашдодском диалекте. — Горная Иудея подобна палке, прогнившей в сердцевине своей. Меня прогнали, и я обрёк её царя на проказу, а народ — на заклание. Я пожаловал к тебе, Алият, сын Алията, чтобы предложить драгоценные дары, благодаря которым враги твои будут отброшены, а стены города поднимутся до самих небес.
Услышав это, вельможи, находящиеся при дворе, засмеялись, говоря:
— Кто же пришёл к трону Ашдода и изъясняется на старом ашдодском диалекте? Пусть он возвращается в Иудею, где в горах босиком пасёт овец, испив молодого вина.
И действительно, ноги странника были босы, а плащ покрывала дорожная пыль.
— Отрадно, что вы веселитесь, о дети Ашдода, — сказал незнакомец. — И славно, что радуетесь, о сыны Каллиота. Иудея опустошила вашу землю вплоть до равнины Газы и возводит новые города. На севере Ассирия становится сильной и гордой, а её арсеналы полнятся стрелами, жаждущими крови. Отрадно, что вы веселитесь, и славно, что радуетесь.
Лишь Алият, сын Алията, из рода Каллиота, не смеялся и не потешался.
— Тогда яви нам, — велел он, — доказательство даров, которые предлагаешь.
— Конечно, о царь Ашдода, — молвил чужеземец. — Пусть приведут раба и рабыню.
Когда тех привели, он перстом своим указал на них. Рабов моментально поразила проказа, и лица их побелели от недуга, а сами несчастные упали на землю.
— Так сделал я, — объявил незнакомец, — с Уззией, сыном Амазии, изгнавшим меня из горной Иудеи. Тот, кто был могущественным царём, теперь заперт в доме за пределами столицы, и даже рабов не пускают туда, чтобы те не осквернились. Так поступлю я со всеми врагами Ашдода и с теми, кто замышляет предательство или измену.
Придворные изумились и ужаснулись, глядя на страдания раба и рабыни.
— Чего же ты хочешь, — задал вопрос Алият, сын Алията, — в уплату за то, что сделаешь для нас?
— Постройте храм длиной и шириной в пятьдесят локтей, с крышей из крепких брёвен, где я мог бы молиться моему богу и совершать обряды так, чтобы никто их не видел и не оплевал.
Строители Алията, сына Алията, возвели из прекрасного тёсаного камня храм длиной и шириной в пятьдесят локтей. Снаружи украсили золотом и драгоценными камнями, и только чужеземцу дозволялось входить в храм. Для жертвоприношений приводили туда быков и свиноматок, а ещё рабов и рабынь. Вскоре незнакомец выполнил своё обещание и принёс дары Алияту, сыну Алията.
Какое-то время чужеземец беседовал со жрецами Ашдода, делясь некоторыми тайнами. Он поведал им многое из того, что они знали, а потом забыли, и что их беспокоило. Габридагон, не имеющий отца, верховный жрец Молоха[12], совершавший ужасные обряды и охранявший тайны своего храма, подолгу разговаривал с этим человеком. Затем его охватил великий страх, заставивший бежать из города Ашдода и больше не приближаться к землям филистимлян.