Брайан Ламли – Исчадие ветров (страница 22)
Насколько мне известно, за последние двадцать, если не тридцать лет к народу Плато присоединилось человек шестьдесят из всех прибывших на Борею. Они очень быстро осваиваются здесь. Конечно, подавляющее большинство из тех, кого Итаква доставляет на Борею, остаются на равнинах. Они просто не осмеливаются бежать. Для пойманных беглецов, — он пожал плечами, — у Итаквы есть собственные методы наказания.
— Ну ладно, а как быть сейчас? — нарушила паузу Трейси. — Нам-то что делать?
— Вы же слышали, что сказала Армандра. Так что на сегодня у нас с вами выбор небольшой. Ну а сейчас я с удовольствием покажу вам плато. Увидите, что это изумительное место. А потом мои коллеги представят Армандре свои предложения. Вряд ли можно ожидать, что от вас потребуют внести какой-то вклад в повседневную жизнь обитателей Плато. Вы, конечно же, совсем не ординарные люди.
Едва он успел договорить, как в зал вернулась Унтава. Трейси наклонила голову, ехидно улыбнулась мне и прошептала:
— Ну, Хэнк, вот и твоя провожатая. Пока она не увела тебя к Армандре, пообещай, что будешь хорошим мальчиком. Я ведь заметила, как ты пялил глаза на Женщину Ветров.
— Знаешь, — ухмыльнулся я в ответ, — пусть ты и хозяйка звездных камней, но, сестренка, еще одна такая шуточка, и я перекину тебя через колено… и сам немножечко прогуляюсь по ветрам!
С этими словами я отправился следом за Унтавой в апартаменты Армандры. Очень скоро выяснилось, что жрица Плато обитает на самом верхнем уровне своих владений. Мы почти непрерывно карабкались по каменным ступеням, даже по винтовым лестницам, устроенным в базальтовых кавернах и колодцах. В конце концов я решил, что мы вот-вот выберемся к оборонительным укреплениям на крыше. И вот, когда мы, судя по всему, были уже совсем рядом с этой крышей, мы оказались в первом из виденных мною коридоров, где имелись вооруженные охранники прямо-таки гвардейского вида.
На протяжении нашего продолжительного подъема разнообразие символов, вырезанных над входами в тоннели или у подножия лестниц, все уменьшалось, но я уже догадался, какой из них указывает дорогу к Армандре: молния. Теперь это подтвердилось: над последним охраняемым коридором одиноко красовалась молния, а за нею, как я увидел издалека, даже стены тоннеля были завешены бесценными мехами.
Двое огромных широкоплечих эскимосов — возле каждого из них лежал в специальной нише, выдолбленной в стене, огромный белый медведь — почему-то оба дружно зевнули, выпрямились и отсалютовали нам зловеще зазубренными церемониальными гарпунами. Здесь уже не было факелов — из окон, прорубленных в плавно изгибавшейся наружной стене, падал естественный свет. Впрочем, слово «окна» может создать ошибочное впечатление: задержавшись возле одного из них, чтобы выглянуть, я обнаружил, что смотрю в шахту, пробитую в каменной стене футов в пятнадцать!
Чем дальше мы шли, тем ярче становился свет; я увидел, что толщина стены уменьшается. Мы вышли на выдававшийся из каменной стены просторный балкон с каменным потолком и железной решеткой. Только отсюда я воочию увидел, что мы действительно находились на большой высоте над бескрайним белым простором. Преодолевая завывавший ветер, я просунул голову между прутьями решетки и выглянул наружу. Не менее чем в двухстах пятидесяти футах подо мною вмерзло в землю каменное основание плато. Вывернув шею, я посмотрел вверх и увидел, что до верхних бастионов остается еще двадцать-тридцать футов, и подумал, что монолитная скала надо мною должна образовывать и потолок покоев Армандры.
Я повернулся к Унтаве.
— Опасное место. Кого-нибудь неосторожного вполне может сдуть отсюда ветром, если сам не вывалится сквозь решетку.
Она кивнула.
— Да, Армандра иногда… гулять… отсюда. Когда хотеть одиночества.
Этими столь наивно высказанными невинными словами юная индианка вернула меня ко всему тому, что я пытался выбросить из головы, направляясь на аудиенцию к той самой женщине, о которой шла речь. Я шел в жилище Армандры, как придворный кавалер мог бы направляться в будуар преждевременно созревшей принцессы, а ведь дело обстояло совсем не так. Армандра была скорее богиней, нежели женщиной, скорее порождением иных миров, нежели человеком, а я — всего лишь мужчиной из Материнского мира.
Пока мы шли по коридору, параллельному периметру плато, Унтава без умолку тараторила, практикуясь в английском языке и, по всей видимости, стараясь как можно больше рассказать мне, но я почти не слышал ее слов: все мои мысли занимала ее госпожа. Мы пересекли балкон, прошли еще футов пятьдесят и оказались перед занавешенным входом, над которым молния была не каменной, как во всех остальных местах, а золотой. Это и был вход в апартаменты Армандры. Унтава первой прошла сквозь портьеры, пробормотав мне что-то на ходу, но я снова пропустил ее слова мимо ушей и прямиком последовал за нею.
Комната, куда мы попали, оказалась немыслимо роскошной, словно взялась из горячечных снов какого-нибудь восточного султана. Украшенная затейливой резьбой, с портьерами на всех проемах, ведущих в соседние помещения, на полу меха такого качества и расцветок, что любой торговец этим товаром из Материнского мира пришел бы в экстаз, белые стены со множеством изящных колонн и арок, сплошь покрытые тонкими арабесками, в арочных нишах — золотые и серебряные украшения, агатовая и мраморная мебель с вездесущей резьбой, тоже застеленная белыми мехами, мягкими, как свежевыпавший снег. Но главное украшение комнаты находилось строго посередине — Армандра, поднимавшаяся нагишом из хрустального бассейна!
Увидев друг друга, мы замерли. Тут и Унтава сообразила, что я вошел в покои ее госпожи, не дожидаясь приглашения. Она обернулась и резко, испуганно вскрикнула; ее миндалевидные глаза округлились, в них сверкали молнии.
— Унтава, успокойся, — произнесла Армандра. — Я уверена, что моему гостю уже доводилось видеть голых женщин. В Материнском мире полно «изумительных» женщин!
Она переступила через край бассейна и завернулась в белый мех, полностью скрывший ее тело. Прежде чем ее ступни исчезли под подолом накидки, я подумал, что они кажутся какими-то странными. Чем именно, я сказать не мог, поскольку успел заметить их лишь мельком. Но было в них что-то… пугающее, что ли? Но все это лишь мелькнуло и исчезло.
— Ну, — добавила она, встряхнув рыжей гривой, с которой во все стороны полетели прозрачные капли, — Хэнк Силберхатт, можешь сесть. Или у мужчин из Материнского мира принято стоять, как статуи, с разинутыми ртами?
Я ответил на это неловкой, растерянной улыбкой и заметил, как в зеленых фиордах глаз промелькнули озорные огоньки.
— Унтава, оставь нас, — обратилась она к девушке. — Когда ты понадобишься, я тебя позову. Ах да… — добавила она, когда та с искренним недоверием на лице направилась к выходу. — Унтава, хоть я и доверяю тебе больше всех, постарайся не говорить никому о том, как этот мужчина некстати поторопился войти сюда. Кое-кто из-за этого пришел бы в ярость. И попробуй проследить, чтобы старейшины не распространялись о нашей беседе. Особенно те, кто находится под влиянием военачальника.
Унтава поклонилась и выскользнула между портьерами. Я присел к изумительно вычурному столику, не смея, впрочем, облокотиться на него, казалось, что, если хоть слегка надавить, он развалится. Армандра расположилась на козетке, вырезанной из целого куска гигантского агата и покрытой меховыми подушками, получше запахнулась в халат, с интересом посмотрела на меня и вдруг спросила:
— Хэнк Силберхатт, у тебя нежные руки?
И снова мой язык будто присох к небу.
— Мои руки?..
— У тебя
— Они могут быть нежными, — ответил я, — когда нужно.
— Отлично. Тогда займись делом.
Я подошел к ней. Она протянула мне большое полотнище ткани и добавила:
— Я знаю, что твои руки могут быть сильными и жестокими — ты ведь сбил с ног этого напыщенного медведя, Нортана. Но полагаю, что они еще и мягкие — как бы ты, иначе, мог обходиться с «изумительными» женщинами из Материнского мира?
Я взял на ладонь прядь мягких волос и начал просушивать их полотенцем, время от времени приостанавливаясь, чтобы повернуть ее голову.
— Твои руки действительно нежные, — сказала она, рассмеявшись и обдав меня зеленым сиянием глаз. — Пожалуй, я сделаю тебя своей… своим горничным и…
Тут я перебил ее. Просто указать ей на то, что мало кто из обычных земных женщин решился бы сказать что-нибудь подобное любому мужчине, было бы глупо. А уж тем более техасцу… Я повернул ее голову и страстно поцеловал ее в губы. Она вскинула руки, ее пальцы скользнули по моей шее и зарылись в волосы у меня на затылке. Мой поступок явно потряс ее, она возмутилась и стала отчаянно сопротивляться. Я же не обращал на это внимания, и вскоре она перестала биться, вонзила ногти мне в кожу и стала пить мое дыхание так же страстно, как я — ее. Это продолжалось лишь несколько секунд! Потом я ослабил хватку, и она отдернулась от меня и отвесила мне такую пощечину, что у меня в голове зазвенело.
— Прекрасная