Брайан Кин – Тёмная лощина (страница 16)

Я осторожно вошел в нее, сопротивляясь желанию погрузиться во влажное тепло разом. Не торопясь, один мучительный сантиметр за другим. Она вздрогнула и напряглась.

— Ты в порядке? — спросил я.

Она кивнула.

— Немного туго. Всё в порядке. Просто продолжай так же... медленно...

Когда я вошел полностью, мы сначала лежали неподвижно, целовались и ласкали друг друга. Я почувствовал, что напряжение потихоньку спадает. Затем, очень медленно, Тара начала двигать бедрами. Я чувствовал, как растягиваются стенки влагалища, впуская член всё глубже. Через мгновение она расслабилась.

— Лучше, — выдохнула она. — О, Боже, намного лучше. Как же с тобой хорошо.

— И мне с тобой.

Я поцеловал ее в шею.

— Мне так этого не хватало, Тара.

Я медленно входил и выходил из нее, она двигала бедрами в такт со мной. Вскоре мы вошли в наш ритм. Воздух сотрясали имена, языки жадно слизывали пот, а ноздри вдыхали аромат друг друга. Скорость постепенно увеличивалась. Я чувствовал, что она близка к оргазму, и знал, что и сам не смогу продержаться долго, несмотря на презерватив.

Мы настойчиво шли к взаимной кульминации, двигаясь всё исступленнее. Тара истекала соками, я был тверд, как стальная балка. С приближением оргазма тела напряглись.

Внезапно Тара замерла и стихла.

Я наклонился и лизнул щеку. Она была влажной и соленой. Сперва я подумал, что это пот, но когда поцеловал ее глаза, понял, что она плачет.

Я остановился.

— Тара, что случилось?

— Прости, — всхлипнула она. — Прости. Я просто…

Она разревелась. Я лег рядом и обнял ее. Я был сбит с толку и, по правде говоря, немного разочарован. Последний раз мы занимались любовью вечность назад, и сейчас всё пошло совсем не так. Я чувствовал себя отвергнутым, а мои опухшие яйца молили выплеснуться хоть куда-нибудь. Это было болезненно: как физически, так и эмоционально.

Мы лежали в темноте. Обнимая ее, я тихонько говорил, что всё в порядке, хотя втайне не понимал, что произошло. Может, я что-то сделал или сказал что-то не то? Может, я причинил ей боль?

Я терялся в догадках, пока Тара содрогалась от рыданий в моих объятиях, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Принести салфетку? — спросил я.

Она покачала головой.

— Как насчет выпить?

— Нет, — она всхлипнула и посмотрела мне в глаза. — Нет, я в порядке. Просто побудь со мной, хорошо?

— Конечно.

Я схватил сигареты с тумбочки и вытряхнул одну. Прикурив, затянулся и облокотился на спинку кровати. Тара лежала на моей груди. Ее слезы и сопли подсыхали на моей коже.

Я провел рукой по ее волосам.

— Хочешь поговорить? Я не понимаю…

— Прости, — она снова извинилась. — Мне было так хорошо, а потом я вдруг стала думать о ребенке. И на меня нахлынули воспоминания.

Я кивнул.

— Я не смогла с этим ничего поделать. Стала думать о выкидыше, и чем сильнее я пыталась выбросить его из головы, тем хуже получалось.

— Почему ты не попросила меня остановиться? — спросил я.

— Не хотела тебя огорчать. Мы так давно не занимались любовью. Не хотела тебя разочаровывать.

— Я не разочарован, — солгал я.

Она фыркнула.

— Уверен?

— Полностью. Я всё понимаю, — и я понимал, несмотря на свою собственную эгоистичную потребность.

Тара привстала и вытерла глаза. Затем она пошла в ванную, а я остался лежать: докурил сигарету до фильтра и пытался не замечать тупую боль в паху. Пока ее не было, я слушал, как когти Большого Стива стучат по лестнице. Он вошел в спальню, вскочил на кровать, посмотрел мне в глаза, а потом протянул лапу. Я пожал ее.

— Ну, чего смотришь?

Он свернулся рядом со мной, мордой к подушке Тары.

Зашумела вода, и Тара вернулась в спальню. Она легла рядом, взяла меня за руку.

— Я пыталась, Адам. Я правда пыталась. Ты же знаешь?

— Я знаю, милая. Давай сегодня не будем говорить об этом. Просто поспим.

Мы прижались друг к другу, зажав Большого Стива, и я тихонько шептал ей о любви, терпении и понимании, пока она не заснула. Я молча лежал в темноте, слушая, как сопят Тара и собака, и прокручивал в голове одни и те же мысли. Я был расстроен, и пусть мне удалось спрятать свои чувства от жены, я не мог скрыть их от себя. Я ненавидел себя за это. Я был эгоистичным и бесчувственным — настоящим неандертальцем.

После похода в туалет я спустился вниз и вышел на задний двор, надеясь, что ночной воздух настроит меня на сон. Выключил прожектор с датчиком движения, чтобы не будить соседей, закурил сигарету и посмотрел на звезды. Кто-то однажды сказал мне, что «звезды — это глаза Бога». Я задавался вопросом, правда ли это, а потом решил выяснить. Вверх взлетела рука с обращенным к небу оттопыренным средним пальцем.

— Пошел ты, — прошептал я. — Это всё твоя вина. У тебя есть собственный ребенок. Зачем тебе был нужен наш? А, ну да, своему-то ты позволил умереть на кресте.

Звезды глядели на меня, холодные, тихие и далекие. Никакой молнии или другой кары за богохульство — как я и ожидал. Меня охватило мрачное чувство удовлетворения. Я затушил сигарету о тротуар и продолжил наблюдать за ночным небом.

Мои мысли были прерваны голосом Клиффа. Он вышел из-за угла своего дома без рубашки, босиком, с сигаретой во рту и сотовым телефоном, прижатым к уху. Судя по разговору, он беседовал с одной из своих многочисленных подруг. Он подпрыгнул от неожиданности, когда увидел меня, и я махнул рукой. Он изобразил, что хватается за сердце, затем помахал в ответ и скрылся за углом.

На мгновение я задался вопросом: каково это — быть Клиффом, сорокалетним холостяком, который каждые выходные трахается с новой женщиной?

Взгляд вернулся к окнам нашей спальни, и я почувствовал жгучее чувство вины.

Я вернулся внутрь и сел за компьютер больше валяя дурака, чем собираясь работать. В конце концов я очутился на бесплатном порносайте. Насмотревшись фотографий, я стал мастурбировать, стараясь не шуметь. Оргазм получился коротким и вялым, а когда всё закончилось, я чувствовал себя не удовлетворенным, а еще более виноватым. Обтершись салфетками, я похоронил улики на дне мусорной корзины.

Немногим после полуночи меня стало клонить в сон, поэтому я вернулся наверх и забрался в постель. Большой Стив пошевелился, вздохнул и снова заснул. Я закрыл глаза. Когда я засыпал, плавая в приятном промежутке между бодрствованием и сном, мне показалось, что я слышу звуки флейты, доносящиеся откуда-то с улицы. Они были слабыми и призрачными, и исчезли почти так же внезапно, как и появились.

Я сел в кровати и прислушался. Музыка не повторилась. Я взглянул на часы, столкнул голову Большого Стива с подушки и снова улегся, решив, что мне померещилось.

Сон быстро вернулся. Он был полон жуткой музыки и треска костра. Где-то глубоко внутри леса обнаженные женские фигуры танцевали вокруг пламени под звуки барабанов. Сатир, играя на флейте, танцевал вместе с ними. Я даже чувствовал запах дыма во сне. За пределами круга из танцующих женщин к дереву был прибит голый мужчина. Его рот был искажен беззвучным криком.

Я вскочил с кровати, мокрый от пота и задыхающийся так, будто пробежал марафон, всё еще слыша отзвуки флейты.

Тара пошевелилась, но не проснулась. Большой Стив внимательно наблюдал за мной, и мне пришло в голову, что это либо я разбудил его, либо ему тоже приснился кошмар.

Вздохнув, он прижался ко мне, я втянул ноздрями его собачий запах и крепко обнял, как большого старого плюшевого медведя. Он лизнул мне руку.

— Всё хорошо, — прошептал я ему на ухо. — Да же? Всё наладится. Должно наладиться.

Мы лежали так очень долго.

Тара перевернулась и застонала во сне. Я поцеловал ее покрытый испариной лоб, порывистое дыхание вновь стало глубоким, а тревожная складка на лице разгладилась. Она улыбнулась и тихонько засопела.

Я заснул, думая о выкидышах и о том, что, возможно, умерли не только наши дети. Возможно, умерло нечто большее — часть наших отношений, которую мы никогда не сможем воскресить.

В ту ночь снов больше не было.

И пока все в нашем районе мирно спали, нечто рыскало по улицам.

Нечто с раздвоенными копытами.

6

На следующее утро, только проснувшись, Тара снова начала извиняться. Я заверил ее, что всё в порядке, и попросил не нести чепуху. Темные круги выдали Тару с головой: спала она плохо. Я же встал на полчаса раньше, несмотря на ночные шатания. Завтрак и кофе в постель — и вот она уже улыбается. И несмотря на то, что где-то в глубине ее глаз еще таилась печаль, я почувствовал себя лучше.