Брайан Кэтлинг – Былые (страница 75)

Бритва в секунду оказалась у его лица, а затем упала обратно к оцепеневшему боку Солли. Одно-единственное движение. Просто, как чихнуть или прихлопнуть муху. Действие — и снова неподвижность. Целую вечность ничего не происходило. Потом лицо Ленни треснуло. Солли рассмеялся, и его хевра вышла из теней и рвала бока бегущей банды Комптона, пока те панически метались по лабиринту из затхлых ковров в отчаянных поисках двери и спасения.

Комптон остолбенело уставился на задыхающегося Ленни, стоявшего с половиной лица в руке, а потом пустившегося бежать в ручьях слез и крови.

— У меня сообщение для тебя и твоих приятелей во фрицлянде.

Комптон поднял взгляд.

— У них там нынче вроде как новый крест?

Комптон пытался понять.

— Вот так выглядит, верно? — сказал Солли, и в воздухе промелькнули его твердая рука и парикмахерская бритва и вырезали на лице Комптона солнечное колесо раньше, чем у того успели отреагировать руки.

Его и еще одного, не успевшего выбраться, выволокли наружу и пнули к старикам, сгребавшим свои фальшивые зубы, битые чашки, рваные открытки и прочие бесценные пожитки, потому что рынок закрывался, а пабы открывались.

Комптон упал между ними, кровь брызнула на чайную скатерть, которую иссушенный старикашка изящно складывал огрубевшими руками, дрожащими после шести часов безблагодарного стояния на морозе. С его красного обледеневшего носа болталась длинная сосулька соплей, словно маятник из мозговой жидкости. Старик отшатнулся, утер нос волосатой тыльной стороной ладони и пнул открытую рану на лице Комптона с такой силой, какую только позволяли хрупкие кости.

— Козел, — сплюнул он и бережно вернул свое сокровище.

Теперь Комптон уползал на четвереньках. Солли встал над ним и сунул в руку старика пару монет, на что тот подмигнул и споро растворился в тепле ближайшего паба.

О Комптоне больше никогда не слышали, а разъяренный Химмельструп так и не получил его последнюю депешу.

Ничего этого Гектор не знал, сидя в своем чердаке высоко над суетливой торговлей, что волновалась и процветала на улицах несколько часов назад. Он вернулся после глубокого сна без снов в ядре сумасшедшего дома. Там был Николас, неподвижный и улыбчивый, сидел в ногах кровати, когда Гектор проснулся. Сопроводил из странной безопасности своей комнаты по большой больнице, украшенной венками и гирляндами из разноцветной бумаги, какие пациенты с любовью вырезали несколько недель назад. По пути они миновали рождественскую елку, искрившуюся от новых и весьма сомнительных электрических свечей. Снег снаружи прекратился, слабое солнце настойчиво примешивало краску к проходящему дню. «Кромвель» прибыл к причалу в два. Николас и сын Моисея аккуратно помогли Гектору перебраться на борт.

— Твои первые два задания выполнены блестяще, — произнес Николас, пока старика, ухватившегося за поручень обеими руками, качало на палубе. Гектор совершенно забыл о ночи в бывшем саду Блейка. Он уже хотел что-то ответить — или так казалось, — но это осталось неведомым. Рот и голосовые связки ждали, когда смогут подхватить слова, но, пока катер выходил на густую воду, так ничего и не послышалось. Николас помахал вслед крошечной фигурке, уходящей к башне Святого Стефана и Вестминстерскому мосту, который умудрился удержать остатки низкого света, придавшие ему достаточно сияния, чтобы выдавить хотя бы шепоток от великолепного Лондона, описанного поэтом.

— Господи, кажется, будто уснули сами дома, — тихо сказал Николас.

Гектор расслышал его — расслышал поверх шума двигателя — и отвернулся взглянуть на мост. Слабое свечение наполнило его неожиданной радостью. Он обернулся помахать Николасу в знак благодарности — или дружбы, или связи, — но того уже не было. Старик улыбнулся и схватился за борт уже иначе. Он знал, что Николас вернулся помогать и поддержать пациентов на их празднестве, а позже отправится в мятую постель слушать голоса по радио.

Ему даже пришлась по душе поездка обратно в Ист-Энд, он наслаждался видами Лондона с холодной и прочной деревянной палубы. Изредка замечал, как капитан или его сын выглядывают из рубки, чтобы проследить, что их драгоценный груз на месте и в комфорте.

После рынка улицы казались еще более безлюдными и запустелыми.

Он взобрался по холодной лестнице в свою комнату, все еще чувствуя качку Темзы в напряженных и дрожащих ногах. От двери миссис Фишберн не было ни звука, и он прокрался мимо ее спящего безупречного порога и поднялся по последнему маршу с ключом в руке. Быстро разжег огонь и вскипятил чайник, напевая под нос старую мелодию, глядя, как крепнет пар. Его самого удивило, какое счастье пульсировало внутри. Как тот холодный мост, оно впитывало тепло и преображало все вокруг. Здесь, с немногими пожитками и в гуле новой надежности, он ощутил жутковатую и нарастающую уверенность, что все рассказанное Былым может быть правдой и что ему предстоит сыграть какую-то роль в будущем событии. Неплохо для того, кто несколько месяцев назад прощался с жизнью и погружался в режим тихого ветшания в доме престарелых имени Руперта Первого. Гейдельберг казался далеким, словно сказка из другого столетия. Гектор позабыл большую часть предыдущей жизни — хороший знак. Его не тронул божий «энзим доброты», приходящий, как настаивал Николас, в начале дряхления, когда существует только прошлое, и умирающий старик соскальзывает задом наперед в его сияющие объятья. Мысли ненадолго вернулись в сад на Геркулес-роуд. Он пытался прочесть текст через линзы памяти, но отдельные отрывки пропали или отказывались входить в фокус. Затем сад оттянулся, оставляя только ощущение удовлетворения, правильно сделанного дела.

Он слышал слова Николаса, пока звуки города или реки не просеяли и не смешали их с ночным гудением от крыш — низким успокаивающим резонансом, исходящим ото всего Лондона и прижатым тяжелыми тучами, что тяготились снегом. Гектор сел поближе к маленькому, но старательному угольному огоньку с утешающим руки чаем с виски и глядел в панорамное окно, подчинявшее себе каморку. Первые снежинки дня падали медленно, словно против звука снизу. И сегодня великий двигатель Лондона продолжал работу. Бесконечно и неустанно. Под снегом пейзаж казался другим. Равновесие между открытыми пространствами и зданиями изменилось, покачнулось. Снег словно служил линзами, увеличивая очевидное. Здания давно уже наползали на траву и деревья — рисунок уплотнился даже за тот краткий срок, пока он тут жил. Теперь преимущество стало на стороне человеческой симметрии. Это напомнило о том, что Николас говорил о деревьях и коллективном «разуме» леса, о возможном возмездии природы, если человеческая жадность станет невыносима. Былой упоминал великие джунгли под названием Ворр, ранее казавшиеся всего лишь вымыслом. Но вот они на картах — большой кусок зелени посреди Африки, огромных масштабов. Чтобы лучше их осмыслить, Гектор вырезал из бумаги овал того же размера и накрыл область Ворра с намерением приблизительно вычислить площадь его величия. Только он собирался убрать бумагу, как вдруг увидел карту по-новому — внезапно она перескочила в нечто другое. Без центрального куска Африка выглядела как идеальный знак вопроса. Гектор пошатнулся от совпадения. Еще один вопросительный знак поднял свою призрачную голову. Еще больше тайн в жизни; в нем они уже били через край.

Он откинулся в древнем кресле и задумался о непонятном открытии и странной ночи — и о главной тайне, Николасе. Большая часть слов Былого оставалась за пределами понимания; его зыбкая личность, акценты и нечленораздельность сбивали с толку. Еще он чувствовал, что его испытывают: что многие поставленные Николасом вопросы нащупывают границы Гектора, а у большинства вовсе нет простых ответов. За исключением, конечно, того единственного, что задали наоборот: дали ответ и велели найти вопрос. В комнате потрескивал маленький огонек, а Гектор просматривал стопки присланных книг, походя составляя уравнения из их названий. Большинство — об иудео-христианской мифологии, Ветхом Завете и Эдеме. Из них он призвал перед мысленным взором архетипический образ сада со всей его предполагаемой симметрией и целью, и тогда вновь увидел ответ и внезапно понял вопрос. Так просто и так разрушительно. Впервые со времени встречи с обитателем комнаты 126 Гектор пожалел, что это не тот, за кого его можно было принять изначально: блажной сумасшедший, несущий вздор в лечебнице. Потому что если в открывшемся имелось хотя бы зерно истины, то миропонимание Гектора перевернулось вверх дном.

Последним божьим актом творения стало поместить посреди Эдемского сада древо познания. Адаму велели его не трогать. На защиту его ниспослали ангелов.

Вопрос: так если древо познания предназначено не для людей и не для ангелов, кто должен был принять его?

Ответ: деревья.

Глава сорок третья

Толпа собралась огромная. Они толкались и распихивали друг друга локтями задолго до того, как поднялось солнце и опустились ширмы. К девяти вся площадь стала сдавленной массой задыхающихся, потеющих людей. Некоторые провели там всю ночь. Некоторых вооруженным охранникам пришлось отгонять от поднятого эшафота примкнутыми штыками. В полночь прибыли в ящиках Адам и древо — вместе с техниками, дожидавшимися, когда вокруг их точных процедур возведут ширмы. К двум часам его снова установили вместе с шарнирным древом, приготовили к проверке сложного механизма. Гораздо позже явился палач, чтобы подмаслить направляющие для лезвия и смазать подвижную поверхность скамьи, люк и скобы, удерживающие тело. Подождал, покамест полностью прикрутят искусственный лес и его обитателя, после чего вместе с остальными спустил для проверки разжимной механизм. Не сказал почти ни слова в своем шелковом колпаке. Лезвие снимали и затачивали два дня назад, и он только буркнул, попробовав кромку ногтем большого пальца.