Брайан Кэтлинг – Былые (страница 66)

Так во всем Эссенвальде разило только одно место: она в Скиле. А сюда не следовало заходить ни одной женщине ее класса и высшей расы — разве только для того, чтобы развращать свои набухшие личности. Она протерла глаза и огляделась. В облезлых дверях древних построек ошивались мужчины и только мужчины. Все следили за ней. Некоторые обменивались репликами, а один изображал грязными руками непристойные жесты. Неужели все мужчины таковы? Неужели таков ее отец и таков ее возлюбленный Измаил? Все одинаковы? Их ложь и скверна способны на все? Преступление, убийство, изнасилование и похищение. Внезапная мысль об утраченной Ровене стала кремнем и высекла из железа старого заднего мозга огонь, запаливший шакалью ярость. Она освежует их заживо за то, что они посмели коснуться ее деточки, — кем бы они ни были. Гертруда развернулась на каблуке. Разговор с отцом еще не закончен. Он вернет ей Ровену. Теперь ее не остановит ни один мужчина, и на улице все это поняли и затаились в тенях, не желая связываться с созданием, у которого в глазах огонь.

Глава тридцать седьмая

В Скиле Шоле нашла комнату, где могла жить, а Измаил — навещать ее и оставаться, когда может. Место, куда высший класс Эссенвальда не забредет никогда. Расспросы Шоле заводили во множество крысиных нор и подпольных хором. Но не нашлось ничего идеальнее двух комнатушек над скорняцкой. Сего места многие избегали по самым разным причинам. Из них самая очевидная — владельцы.

Готфрид и Тафат Дройши были противоположностями во всем, кроме своего занятия и брака. Он — очень белый, жилистый и сухой, почти два метров ростом. Она — очень черная, вечно мокрая и сферическая. Он «пустил корни» и женился на местной через месяц после своего прибытия в Эссенвальд в нежном возрасте девятнадцати лет. Один из стаи широкоглазой невинной молодежи, завезенной из Старого Света, чтобы расширить генофонд и упрочить колониальные силы. Он всегда вожделел черных женщин — после первых же фотографий, увиденных в дядиных журналах сомнительного свойства о «географии» и «народах» мира. Их гологрудая избыточность казалась ему диаметрально обратной женщинам его пуританского kreis'a[17] зашнурованным в кружева с шеи до лодыжек. Он обеими руками схватился за возможность уехать и сменить миры. Проверить, истинны ли фотографии. И оказалось, в какой-то степени — да. Но поистине сразила его Тафат. Она была воплощением его самых шальных и экстравагантных грез. Самая круглая, самая выдающаяся и покинутая из всех. В городе она провела всего год — дочь Людей Лунного Очага, легендарных трапперов и охотников. Их бантуланды лепились к юго-западным контурам Ворра — область, богатая дичью и множеством видов крупных животных, чьи шкуры высоко ценились. Растущая торговля между этими землями и Европой шла через Германию, и Лейпциг стал скорняцким центром мира. Эссенвальд оказался идеально расположен и связан, чтобы способствовать росту торговли. Брак Дройшей стал для этого ремесла настоящим благословением. В течение двадцати лет их предприятие расширялось, а теперь пара процветала и не знала ни минуты покоя. Их деревянный дом, фабрика и лавка находились в одном из старейших кварталов старого города. Хобби Готфрида было одержимое устремление скрещивать разные виды, чтобы создать новую, уникальную шкуру. У него были нулевая научная подготовка, очень хлипкое понимание естествознания и того хуже — азов генетики. Зато имелись нулевой моральный кодекс, упорство и ненормальный интерес к половым органам. Недаром его маленькую мастерскую обходили стороной. Стоявшие у нее звуки и ароматы поражали воображение.

Вот почему комнатки над ней шли так дешево. Жильцы не задерживались надолго и обычно были из скрытных. Потому когда о кратком съеме попросила молодая красавица-танцовщица со шрамами на лице, Готфрид места не находил от радости. Тафат не разделяла его чувств, но она знала, что он не даст рукам волю. В конце концов, это она внизу занималась потрошением и свежеванием.

Отчасти их успех объяснялся воодушевленным заимствованием Готфрида ритуальных практик у Людей Лунного Очага. Говаривали, что у него в мастерской есть даже собственный алтарь, окруженный мутантами в клетках. Трижды в год они участвовали в бантулендах в четырехдневном жертвоприношении с трансом, где пребывали и сейчас, а значит, Шоле получила в свое распоряжение все здание. Можно разжечь больше ароматических палочек и меньше переживать на лестнице о своем платье. Можно, покуда те танцуют голыми в джунглях, разыгрывать хозяйку этого страннейшего из домов. Все сошлось идеально. Комнаты подчищены и надушены, свечи зажжены, вход отперт.

Люди Лунного Очага провели уже два дня из ритуала. Пляски продолжатся всю ночь напролет и следующий день. Когда в новых сумерках взошел полумесяц, за барабаны ввалился на заплетающихся ногах Готфрид Дройш. Голый и белый, он казался засохшим деревом, скрипящем в лесу сине-черных волн. Облака светлячков прошивали заросли зеленой люминесценцией и на несколько секунд окрасили его нелепую чужестранность в нечто смутно экзотичное.

Шоле лежала в постели, и он вошел через черный вход. Поставил маленький, но увесистый рюкзак на нижнюю ступеньку лестницы и развязал шнурки. Фимиам заострил его предвкушение. Он разулся, взял рюкзак и поднялся по скрипучей лестнице. Было темно, единственный свет — слабый проблеск под ее дверью. Сегодня особой нужды в таких предосторожностях не имелось, поскольку любопытная парочка, заправлявшая скорняцкой на первом этаже, сегодня где-то исполняла ритуалы в честь своих косматых богов. Тем не менее он крался. Площадка у ее двери застонала, и он знал, что она не могла не слышать, если еще не спит. Отворил дверь. Парфюм ошеломлял, а смешанный с ароматом ее тела — опьянял. В маленьком металлическом подсвечнике горела простая ночная свечка. С жестяного выступа на подсвечнике свисало колечко — крошечная рудиментарная люстра, — а на ней болтались плоские ангелочки, грубо вырезанные из металла. Жар огня ловил лезвия на кольце и все кружил и кружил ангелочков. Свет огня рассылал их силуэты плясать и покачиваться на стенах. Он снял бушлат и поставил рюкзак в ногах кровати.

Она подвинулась на шелковых простынях и произнесла:

— Я так долго ждала.

— Я тоже, — прошептал он.

Разделся и на цыпочках прошел к кровати. Поднял простыню и скользнул к ней рядом.

Она хихикнула и вытянула татуированную руку. Стоило дотронуться до его липкой кожи, как она поперхнулась и отдернулась. Сидрус одной рукой зажал ее горло, а второй — промежность и медленно навис бугорчатым лицом в дюймах от ее устрашенных глаз.

Часы спустя через открытый черный ход пришел Измаил. Поставил маленький, но увесистый рюкзак на нижнюю ступеньку лестницы и развязал шнурки. Фимиам заострил его предвкушение. Он разулся, взял рюкзак и поднялся по скрипучей лестнице. Было темно, единственный источник света — слабый проблеск под ее дверью. Сегодня особой нужды в таких предосторожностях не имелось, поскольку любопытная парочка, заправлявшая скорняцкой на первом этаже, уехала. Запах из их мастерской почти пересиливал фимиам. Он прокрался на площадку у ее двери, и пол застонал. Он знал, что она не могла не слышать, если еще не спит. Отворил дверь. Парфюм ошеломлял, а смешанный с ароматом ее тела — опьянял. Но под его пронзительностью находился сладкий пустой запах мяса.

В маленьком металлическом подсвечнике горела простая ночная свечка. С жестяного выступа на подсвечнике свисало колечко — крошечная рудиментарная люстра, — а на нем болтались грубо вырезанные ангелочки из плоского металла. Жар огня ловил лезвия на кольце и все кружил и кружил ангелочков. Их силуэты плясали и покачивались на стенах. Он снял бушлат и поставил рюкзак в ногах кровати.

Увидел на постели ее силуэт.

— Я так долго ждал, — сказал он.

Разделся и на цыпочках прошел к кровати, поднял простыню и скользнул к ней рядом. Рука протянулась к своему первому, хищному, аппетитному касанию. Постель была мокрой, и вовсе не утонченной гладкости кожи коснулись пальцы. Он в отвращении отскочил. Под рукой что-то шелохнулось в нечеловеческом движении. Он, переводя дыхание, сполз с кровати на пол. В конце концов шатко поднялся и наткнулся на столик, где горела свеча. Медленно вращающиеся тени перекосило, неуклюжие ангелочки ожесточенно зарезвились у стен. На столешнице находились маленький нож для хлеба, а также еда, бутылка вина и два бокала. Он схватил оружие и отдернул простыню, чтобы узнать, что за бестия там ползает. Оно проследило за ним из Ворра? Он чуть не закричал, врезавшись спиной в столик и отправляя тот вместе со всем на пол. Свет потух, и от скрученных простыней раздался отвратительный гортанный вопль, когда он похватал одежду и рюкзак и ринулся из комнаты, скверно свалившись на лестнице, скатившись кубарем и рассыпая впотьмах пожитки. Во рту стояла рвота. Он вцепился в свои вещи и выпал в уличную ночь, нагой и побитый. Нацепил рубашку и промокшие штаны и несся по улицам, желая света, желая, чтобы все это оказалось не более чем самым страшным кошмаром в его жизни.

На полпути его жестоко вывернуло наизнанку. Через двадцать минут он завалился в заднюю калитку и доплелся до прачечной, где зажег лампу. И он, и его одежда пропитались кровью. Он сдернул ее и с брезгливостью швырнул в печную топку. Та еще тлела после вечерней стирки. Он налил прохладной водицы и смыл с дрожащего тела всю кровь. Неужели этому не будет конца? Его мир всегда марала кровь; слава богу, хоть не его собственная. Внезапно одежда вспыхнула и напугала его. Он пришел в серьезный раздрай. В мыслях все еще корчилась омерзительно освежеванная и укороченная тварь, которую кто-то привязал к постели Шоле. Нужно было выпить. Измаил нашел полотенце, завернулся и прокрался в библиотеку. Зажег лампы и налил очень много виски. Снаружи снова полил дождь, и его барабанящее течение было успокаивающим и до странного очищающим. Измаил гадал, кто сыграл эту грязную шутку, чтобы их ужаснуть, и надеялся, что в процессе девушка не пострадала и не перепугалась слишком сильно. Возможно, это дело рук какого-то очередного слуги зла, чтобы нагнать на них страху. Вместе с Шоле он составит список всех тех, кто таил против них обиду, и благодаря своей новой власти отыщет виновника и всех остальных. Часы в гостиной пробили три, и он вспомнил о встрече с Квентином Талботом позже этим утром. Она может стать самой важной встречей в его жизни, и ему не улыбалось идти вымотанным. Он налил еще виски и ускользнул в одну из гостевых комнат. Сирена слышала его шаги и стук двери в спальню, и обрадовалась, что он не возвращается к ней.