Брайан Кэтлинг – Былые (страница 14)

Глава восьмая

Отцу Тимоти потребовалось немало твердости, чтобы решиться на новую встречу с Кармеллой. Видение в часовне расшатало его уверенность в себе, хотя и укрепило веру, и этот парадокс навлек состояние оцепенелой летаргии. Он всегда был набожным и сознательным христианином, следовал своим убеждениям с достоинством и целеустремленностью. Никогда не сомневался в существовании Бога. Но никогда и не воздействовали на его жизнь какие-либо силы, кроме обыденных, так что веру приходилось выжимать только из них. Теперь же он узрел. Стал жертвой яркого и мускулистого явления, что могло быть лишь сверхъестественного происхождения.

Да к тому же и значительнее многих приведенных в Писании. Причем обращено оно было к нему одному.

Ему повелели защищать ребенка — ребенка, которого он никогда не встречал. Голоса сказали, он был погребен. То есть мертв? Голоса сказали, ребенок старше него, и священник не представлял, что это значит. Он знал, что придется снова поговорить с Кармеллой и вызнать, что известно ей.

Помолился с час в своей комнатушке — молился о решимости, отваге и понимании. Затем открыл дверь и вышел на пекло дня. Он знал, что найдет Кармеллу дома, потому что никто не мог работать, когда солнце так высоко; большинство отправлялись ко сну, пока жара не спадала.

Дом Кармеллы был отделен от остальных хижин, составлявших пораженную бедностью деревушку в иссушенных полях. Отец Тимоти постучался в хрупкую дверь, и звери на внутреннем дворе затихли. Когда старуха открыла, она казалась другой. Улыбалась; никогда еще он не видел ее такой и был удивлен. Кармелла повела священника через двор, прокладывая путь к своему скромному жилищу между навозом.

— Она ждет, — сказала Кармелла, коснулась его руки и кивнула на комнату впереди. Ошеломительные запахи нафталина и возраста затмили аромат скотины. В ногах древней кровати старушки стояла самодельная колыбель. Кармелла подошла и взяла из нее длинный кружевной сверток.

— Они говорили, что ты придешь, — произнесла она, откинув ткань и раскрыв дитя на руках. Никогда еще ему не доводилось видеть пегого человека — это, думалось отцу Тимоти, и могло объяснить охватывающее неприятное ощущение. Ребенок заерзал в руках Кармеллы, силился подняться. Попытка сесть лицом к нервному священнику не была текучей — рывки сменялись спокойствием. Бросалось в глаза, что ребенок очень силен и куда старше, чем ожидал отец Тимоти. Хозяйка носилась с ней как с новорожденной, но, казалось, девочка уже готова пойти и вступить в мир. Жесткие неловкие движения вдруг прекратились — не из-за смягчения в наконец найденной позе, а скорее как у вставшей машины. Или как у модели, оцепеневшей ради долгой фотографической выдержки. Дитя очевидно знало, что он здесь, и тянулось к нему. Затем открыло глаза.

— Модеста, это отец Тимоти, — сказала Кармелла с чем-то вроде радости в голосе. Он же не ответил ничего, не слышал ничего, был ничем. Эти бледные глаза не принадлежали ребенку, едва ли казались человеческими, а выражению, что они излучали, не существовало названия.

— Не хотите ли подержать? — спросила Кармелла, поднимая внимательный комочек. Его кровь заледенела, а когда женщина двинулась к нему, он отшатнулся. Подсознание перевело отвращение в оживление, и он машинально попятился из комнаты. Когда потянулся к двери, ребенок отвернулся и вкрутился обратно в складки кружев — гостя отпускали. Снаружи, в успокаивающей вони скотины, чувства вернулись к нему, и он спотыкался и поскальзывался всю дорогу до самой внешней двери, где и встал ошалело, пока к нему не присоединилась Кармелла.

— Вы еще приноровитесь к ее повадкам. Поначалу она меня удивляла и беспокоила, но теперь мы с ней понимаем друг друга. Она особенная.

Тимоти уставился пустым взглядом и наконец пробормотал:

— Где ты это нашла?

Кармелла пропустила грубость мимо ушей. Что мальчишка с целибатом понимает в младенцах и материнстве?

— Она спала в разрушенном доме на хребте. Она позвала меня, и я принесла ее сюда перед самой бурей. Тогда она была такой крохой. Но под моим уходом расцвела и удивительно окрепла.

Тимоти вылупил глаза и выдавил:

— Сколько ей лет? Чья она?

— Были дни, а теперь годы, и она наша. Но вы это и сами знаете.

— Годы?

— Да, она так быстро растет, так нетерпелива.

— Нужно найти ее родителей.

Он уже хотел объяснить этой безумной карге, что все это невозможно и что нельзя просто взять себе ребенка, если это в самом деле ребенок, когда из спальни раздался голос. Клокот, превратившийся в слог и растянувшийся в слово: «Отец», — произнесла она. Отец.

Вернувшись во вменяемость своего дома, Тимоти перевел дух и попытался найти молитву, что его успокоит. Но вопросы удушили все ответы. Почему Бог дозволял такому случиться? Его испытывают? Возможно, это самое значительное событие в его жизни, и он не смел прятаться. Парализует всего лишь страх, а не инстинкт, говорил он себе. Так на него воздействовали детские глазки. Ни у одного младенца не должно быть таких глаз. В них не было ни следа невинности, и, когда она направила открытый взгляд на него, съежилась самая его душа. Девочка смотрела сквозь него с неоспоримым знанием, каким не должно обладать ни одно человеческое существо. Не хотелось бы пережить это вновь. Но выбора не оставалось — ему велели защищать ребенка. Позже, перестав дрожать, он понял, что ему нужно общество обычных людей, а также знание о том, что сейчас на самом деле происходит. Чтобы сгладить тревоги, он навестил некоторых жителей своей деревни, так же работавших на земле и рыбачивших у берегов близ высокого утеса. Они тоже выросли на этих бесплодных полях и в их окрестностях. Он расспрашивал о заброшенном доме на краю выступа. Ответы немногим восстановили душевный покой. Каждый как будто на свой лад пересказывал одну и ту же историю о паре чужаков, проживавших в полном уединении. Он — белый мужчина из далеких краев по имени Уильямс, она — таинственная черная девица по имени Ирринипесте, пришедшая, по слухам, из Ворра.

Пара избегала общения, что объясняло, почему ее убитое тело нашли частично погребенным в огороде только многие недели спустя. Кое-кто говорил, что ее не тронули тлен и разложение. А мужчины и след простыл, и многие считали, что это он забрал ее жизнь зверским и омерзительным способом. Уж явно забрал некоторые части тела. Намекали на людоедство. Ходили байки о внезапных погодных условиях во время ее повторного захоронения — о ливнях и ветрах, которые, должно быть, размывали могилу, поскольку ее останки никак не желали оставаться под землей. На этом Тимоти прервал поток подробностей, не в силах смириться с подползавшим выводом. Но селяне все равно отвечали. Говорили, что кое-кто из стариков подымался на утес собрать останки и скинуть в море. Последний вопрос был самым простым — но не ответ на него. Были у этой пары дети?

— Нет.

— Детей никогда не видели. Но через месяцы после того, как они пропали, в пещерах, вымытых под рухнувшим домом, слышали плач ребенка.

В ту ночь Тимоти не сомкнул глаз.

На следующий день он решил воочию увидеть то место. Дождался, пока уляжется жара; между одиннадцатью и тремя часами выжженные земли становились наковальней Господней. Под вечер он уже стоял за смазанными очертаниями заросшего огорода рядом с разрушенным домом Уильямса и Ирринипесте. Ниже об упорные утесы и вымытые пещеры билось море, сталкивало запах озона и пыльной почвы с диким тимьяном и бодрило теплый бриз. То было место дикой красоты, и левая рука сама собой крепко сжала маленькое серебряное распятье. Прихватил он с собой и флягу святой воды.

Час спустя он осмотрел все и коснулся всех камней и пятен, сорняков и костей животных. Ни следа неглубокой могилы. Ни следа Уильямса и Ирринипесте. Отец Тимоти объявил эту землю нейтральной. Более того, здесь, на открытом свежем воздухе, было спокойно; атмосфера казалась ласковой и даже приятной. Что бы здесь ни произошло, оно давно забылось. Невозможно поверить, чтобы на этом месте случились преступление и то аномальное дитя. Возможно, он давал волю своему воображению искажать мир. Возможно, сумасшедшая старуха в провонявшем доме заразила его рассудок своим безумным бредом. Возможно, все это иллюзия, навлеченная ярким солнцем и тяжким трудом. Обратно он решил вернуться через поля, где Кармелла слышала голоса, чувствуя себя в силах увидеть происхождение всей этой фантазии. Солнце стояло низко, разбрасывая косые тени средь камней и поросли. Низко летали ласточки, метались рядом с ним, их чириканье оптимистично окрашивал порозовевший свет. День завершался славно и тихо. Становилось трудно найти в себе тот ужас, что он испытывал раньше, — что-то изменилось. Все потихоньку приходило в норму.