Брайан Ходж – Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие (страница 81)
— Что заставило тебя купить эту ферму? — спросил я у Томаса тем вечером, когда еще один ужасный день в жизни Деррика Ярдли подошел к концу и мы сидели у камина с бокалами вина.
— Ты что, ничего не смыслишь в недвижимости? — сказал он. — Место, место, место.
— Ты знаешь, о чем я.
Томас кивнул, снова меня изучая.
— Значит, ты уже понял. Мне было интересно, почувствуешь ли ты. Я не знаю, как оно влияет на большинство людей, потому что сюда почти никто не приезжал, и я хочу, чтобы так было и дальше.
— Кто-то ведь должен был тебя сюда привезти в первый раз. Как насчет него?
— Для нас обоих это была самая обычная сделка. Я почувствовал, что ферма мне подходит. Это было очень сильное ощущение, но я не смог бы объяснить почему. Я пытаюсь придержать свою заносчивость и не думать, будто то, что здесь обитает, пробудилось или переселилось сюда из-за меня, но это непросто. Раздутое эго рок-звезды, сам понимаешь. — Я уловил явный запашок сарказма. — Может, дело и в том и в другом. Мы подкармливаем друг друга.
Я представил, как он живет здесь один, занимаясь тем, чего вы ожидали бы от любого другого музыканта: перезаряжается, расслабляется после того, как провел несколько месяцев, удовлетворяя запросы других людей, пишет новые песни. И исследует окрестности; в музыке «Балрога» всегда был силен элемент преклонения перед природой.
Но я так же представлял себе, как он занимается тем, чего вы могли и
Я был знаком с ними уже так давно, что принимал как само собой разумеющееся то, что их костюмы, их музыка, их тексты — все в их творчестве — были не просто театром. Театральность играла большую роль, но все же в ней отражалось нечто реальное. Вурдалак был не просто псевдонимом Томаса Люндваля, персонажем, в которого он перевоплощался, одевшись в кожу и накрасив лицо. Он был частью его самого.
«Музыка „Балрога“ не изгоняет демонов, — сказал он однажды в закулисном интервью. — Она помогает с ними общаться».
И, конечно, это могло быть лишь частью мифа. Но я верил, что Томас говорит серьезно. Я только не знал, где именно для него пролегает грань.
И поэтому был вынужден спросить:
— Я ведь на самом деле повезу Ярдли обратно в Чикаго?
Томаса этот вопрос, похоже, не удивил.
— Зачем бы я оставил тебя здесь, если бы это было не так?
— Чтобы дать мне время привыкнуть к этой мысли, — ответил я. — Ты не мог просто прогнать меня после того, как я его привез, потому что это было бы равносильно признанию, что он отсюда живым не уйдет.
Томас повращал вино в бокале и посмотрел сквозь него на огонь, зачарованный его красным свечением.
— А если он и не уйдет отсюда живым — что с того?
— Я на такое не подписывался.
— Я знаю. Вопрос следующий: как ты поступишь в этом случае?
О чем он спрашивал — о том, смог бы я против него выстоять, если бы до этого дошло? Почти наверняка смог бы. Да, Томас был силен, и почти на пятнадцать лет моложе меня, зато я габаритами походил на киношного викинга и сохранил мышцы, накачанные в те годы, когда я только-только стал роуди, не говоря уже о том, что мой опыт драк был на пятнадцать лет больше. Мы оба могли серьезно навалять друг другу.
— Не знаю, — ответил я наконец. — Пока.
— Я тоже.
— Уверен, что ты не просто лукавишь? — Я чуть не подскочил, когда в камине со звуком, напоминающим выстрел, щелкнуло горящее полено, выбросив сноп искр. — Я знаю, что написано в рецензии. Я знаю, что будет завтра. Если ты это сделаешь, то обратно он вернется с травмой.
— И это значит…
— Это значит, что людям тяжелее будет поверить в то, что это был просто недельный загул. Он предъявит им не просто безумную историю. Он предъявит им настоящие раны — и надо же, в точности о таких же он писал в рецензии на
— Ты прав. Может быть, мне и не стоит этого делать.
«Запахло жареным» — я слышал это выражение очень много раз, но до этого момента никогда не понимал по-настоящему. Наконец-то я осознал, почему на самом деле согласился помочь Томасу с его планом. Он внушил мне благоговейный ужас. Кто мог быть настолько безумен, настолько целеустремлен, чтобы такое сделать? Среди музыкантов мне приходили в голову только два сообщества. На подобное могли быть способны некоторые рэперы. Но их месть была бы не такой сложной. Всего лишь быстрой отплатой за неуважение. И еще самые радикальные из экстремальных металлистов — те, которые считали, что дьявол существует.
Вот только Томас в него не верил.
— Может, назовем это как есть? — предложил я. — Жертвоприношением? Ты ведь об этом думаешь?
— Это слишком примитивная концепция. Но если говорить условно… пусть будет так.
— А разве не ты вчера утверждал, что дьявол для тебя не реальнее субботних мультиков?
— Вот поэтому я и говорю, что жертвоприношение — слишком примитивная концепция. — Он помедлил, словно ему никогда раньше не приходилось объясняться. — Мне кажется, что есть сущности, бесконечно более древние, чем любые детские фантазии о боге и каком-то там противостоящем ему дьяволе. Есть только хаос, и физические формы, которые он принимает, и эфемерные разумы, управляющие ими. Упорядоченные структуры рождаются и гибнут, а мы все — лишь кирпичики, из которых хаос их строит, чтобы потом разрушить и начать все заново.
Томас умолк, глядя на закат, и тишину нарушал только треск огня и стук срывающихся с крыши капель, оставшихся от недавно прошедшего дождя.
— Я не могу точно сказать, что творится в этом месте, — продолжил он. — Может быть, здесь истончилась граница между порядком и хаосом. Или процесс достиг своей наивысшей точки и начался спад. Я знаю только, что если ты готов будешь приложить усилия, то сможешь поиграть с другими кирпичиками…
Позже тем же вечером я подошел к амбару, чтобы взглянуть на Деррика Ярдли. Он был взъерошенным силуэтом, который прислонялся к шершавой стене в тусклом свете висевшей под потолком шестидесятиваттной лампочки. С другой балки, такой низкой, что на нее можно было вешать инструменты, свисало что-то еще, и мне пришлось долго на него пялиться, прежде чем я понял, что это окровавленный, длиной с мою руку, скелет змеи, с которого ободрали все мясо. В амбаре воняло желчью и разложением.
В другом конце амбара, в загоне, довольно жевал сочную траву вчерашний козел. Козлам никакая вонь не страшна.
Людей в худшем состоянии, чем Мистер Солнышко, мне видеть не приходилось. Одну из его щиколоток обхватывал толстый кожаный ремень; десятифутовая цепь соединяла этот ремень с огромной, самой что ни на есть настоящей наковальней, которая выглядела так, словно существовала с самого сотворения мира. Земляной пол вокруг Деррика Ярдли, а также почти каждый квадратный дюйм его самого покрывали следы обильной и жестокой рвоты.
— И ты тоже иди на хуй, — прохрипел он, когда я подошел ближе.
Я протянул ему пластиковый пузырек, строгий облик которого подсказывал, что раньше он стоял на аптечной полке.
Деррик подозрительно на него уставился.
— Что это за хрень? Опять хотите, чтобы я проблевался?
— Это антибиотик. Жидкий ампициллин. Томас подумал, что он тебе не повредит. — Я взглянул на сгустки и брызги, испещрявшие пол. — С учетом обстоятельств.
Деррик схватил пузырек, свинтил крышку, понюхал содержимое и отпил его.
— Только не все сразу. Один-два глотка каждую пару часов.
— Да знаю я, как антибиотики работают. Тоже мне. Вот было бы еще по чему определить, когда пройдет эта пара часов. — Он закатил глаза. — У тебя все?
Я уважал его за то, что он не притворяется благодарным, не пытается завоевать мою симпатию, не унижается. Никакого стокгольмского синдрома. Все в рамках имиджа: яд и больше ничего.
— Стиль у тебя есть. Что так, то так. Мне только интересно зачем. Зачем ты выбрал такой подход?
Он уставился на меня так, словно я нес ахинею.
— «Зачем?..» Я не понимаю твоего вопроса.
Он что, и правда не понимает?
— Что это тебе дает?
И снова недоверчивый взгляд. Он приоткрыл рот и покачал головой, как делают люди, когда поверить не могут, что услышали такую чепуху.
— Это дает мне больше просмотров, чем у всех остальных авторов сайта. Больше посещений страницы, больше прочтений материалов, больше переходов по ссылкам. Я побеждаю.
«Ясно», — подумал я. Так спокойно и трезво, как только мог.
Да пошел он в жопу.
Может, девяносто процентов всего на свете — и правда говно. Я не знаю. Но он сделал целью своей жизни наказывать людей уже за попытку что-то создать, независимо от результата.
— Да, — сказал я. — У меня все.
И лишь тогда посмотрел на сеновал, потому что начал чувствовать себя трусом из-за того, что избегаю его, говоря себе, что шуршащее там нечто — самая обычная крыса. Или сова. Или змея длиной с пожарный шланг. Или любая другая физическая форма, которую принял хаос. В тот момент оно выглядело похожим на все эти создания сразу — по крайней мере то, что я увидел, мысленно заполнив промежутки между тенями… а потом улетучились даже тени и, быть может, на самом деле там ничего и не было.
Пожалуй, Деррику все же стоило уделять внимание музыке. Он мог бы кое-что усвоить: а именно, что, распаляя всю эту ненависть, он неизбежно должен был однажды призвать на свою голову что-то похуже обычных побоев.