Брайан Грин – До конца времен. Сознание, материя и поиски смысла в меняющейся Вселенной (страница 79)

Трудно сказать, как обитатели таких областей смогут объяснить свою удачу и тот факт, что им удалось уцелеть. Трудно даже сказать, будут ли они знать о своей удаче. Может быть, они разработают те же представления о физике, что и мы, и признают, что случайные флуктуации могут дать редкие благоприятные исходы. Но это самое знание в то же время ясно даст понять: то, что они испытывают, чрезвычайно маловероятно, хотя и возможно. Исходя из этого понимания они, в принципе, могут пойти дальше и сделать вывод, что их представления о физике нуждаются в коренной переработке. Только представьте. Хотя вероятностные законы квантовой физики допускают для меня возможность пройти сквозь кирпичную стену, если бы я действительно сделал это, да еще делал это постоянно, мы, пожалуй, захотели бы пересмотреть наши представления о квантовой физике. Не потому, что я нарушил бы при этом квантовые законы. Я бы ничего не нарушил. Дело просто в том, что, если очень маловероятные, как считается, события происходят, причем происходят часто, мы имеем все основания искать лучшие объяснения, согласно которым эти события не будут настолько маловероятными. Конечно, возможно также, что обитатели таких счастливых миров не станут особо заморачиваться с объяснениями, а будут просто плыть по течению и с радостью жить до бесконечности.

Поскольку шансы на то, что мы обитаем именно в такой области или что мы находимся по отношению к такой области достаточно близко, чтобы при необходимости туда бежать, близки к нулю, — когда-нибудь, когда наш собственный конец будет уже виден, мы, возможно, соберем все, что узнали, открыли и создали и упакуем в капсулу, которую запустим куда-нибудь в надежде, что она когда-нибудь достигнет одного из более удачливых миров. Если нашему роду не суждено длиться до бесконечности, возможно, мы сумеем передать суть наших достижений тем, кому повезло больше. Возможно, нам удастся оставить свой след в вечности, хотя бы косвенно. Гаррига и Виленкин изучают один из вариантов этого сценария и, с учетом достижений философа Дэвида Дойча, делают вывод, что этот план безнадежен. Среди бесконечного числа вселенных и громадности временных промежутков случайные квантовые флуктуации произведут намного больше фальшивых капсул, чем наши потомки смогут изготовить настоящих; это гарантирует, что любой реальный отпечаток нашей цивилизации — того, кто мы есть и чего мы достигли, — затеряется в квантовом шуме.

Жизнь и разум здесь, в нашей Вселенной — в том, что мы долгое время считали единственной Вселенной, — скорее всего, подойдет к концу. Возможно, утешительно знать, что где-то на огромных просторах бесконечного пространства далеко за пределами нашего мира жизнь и разум могут уцелеть и даже существовать бесконечно. Тем не менее несмотря на то, что мы можем осмысливать вечность и стремиться к вечности, прикоснуться к вечности мы, судя по всему, не в состоянии.

11

Благородство бытия

Гид в Национальном парке Пиланесберг — колоритный тип с закинутой за спину винтовкой — старался лишний раз убедиться в том, что те, кто пойдет с ним пешком, отреагируют правильно, если слон, бегемот или лев вдруг окажутся слишком близко к маршруту группы, чтобы чувствовать себя комфортно. «Вы. стойте, спокойно, — произнес он, подчеркивая каждое слово и медленно проходя перед группой. — Убегать от льва? Вам придется провести остаток жизни, пытаясь выиграть эту гонку». Он мягко рассмеялся, слушая, как мы все наперебой бормочем «да», «конечно», «точно». В этот момент я опустил глаза на рукав своей свободной рубашки. Я не думал тогда о точном биологическом определении того существа, что вцепилось мне в край рукава. Для меня это был тарантул. И он пробирался по рукаву вверх. Я запаниковал. Моя рука дернулась, сшибая стаканы со столика. Я вскочил со стула, и тарелки, уцелевшие после моих первых движений, полетели тоже. В общей суете тарантул — или кто там на самом деле был — отцепился от рубашки. К тому моменту, когда я смог взять себя в руки, это крохотное существо размером с мелкую монетку было уже на земле и медленно уползало прочь. «Ах, — сказал гид улыбаясь, когда все успокоилось, — Вселенная высказалась за нашего друга-физика. Вы поедете в джипе». И я поехал.

Вселенная тогда, конечно же, не высказалась за меня. Нападение (да и нападение ли?) было ненаправленным, момент времени выбран случайно. Будь я лицом незаинтересованным, я предложил бы обычный ответ, который уже упоминался: если бы ничего не произошло, никто не удивился бы, что подобного совпадения не случилось. Но, говоря по правде, на мгновение этот неловкий эпизод показался мне существенным. Меня и до этого беспокоила перспектива идти на сафари пешком, я даже подумывал отказаться, — и тут мне очень наглядно напомнили, что такой риск вряд ли полезен человеку, который, задумавшись, способен испугаться едва ли не до смерти из-за неожиданного «приветствия». Рационально я понимаю, что подобные разговоры — глупость несусветная. Вселенная не следит за тем, что я делаю и каким опасностям подвергаюсь. Тем не менее пока атавистические инстинкты, разбуженные нападением тарантула, постепенно отступали, рациональное мышление не спешило брать на себя полный контроль.

Человек смог уцелеть и победить не в последнюю очередь благодаря своей чувствительности ко всевозможным закономерностям. Мы всегда и во всем ищем связи. Мы обращаем внимание на совпадения. Мы замечаем повторения. Мы придаем значение всему этому. Но лишь некоторые из замеченных закономерностей проистекают из рационального анализа демонстрируемых черт реальности. Многие рождаются из эмоционального желания увидеть подобие порядка в хаосе повседневного опыта.

Я часто говорю так, будто математические уравнения обитают в окружающем нас мире, неустанно контролируя в нем все физические процессы, от кварков до космоса. Возможно, это действительно так. Возможно, когда-нибудь мы установим, что математика вшита в ткань реальности на фундаментальном уровне. Когда работаешь с уравнениями изо дня в день, представляется, что это на самом деле так. Однако я с большей уверенностью готов заявить, что природа подчиняется законам, что Вселенная состоит из ингредиентов, поведение которых определяется некими правилами; собственно, именно на этом утверждении основано путешествие, предпринятое нами в этой книге. Уравнения, лежащие в основе современной физики, представляют собой наши самые точные формулировки этих законов. При помощи многочисленных экспериментов и наблюдений мы установили, что эти уравнения дают чрезвычайно точное описание мира. Но у нас нет никакой гарантии, что они выражены посредством лексикона, изначально присущего природе. Хотя я считаю это маловероятным, но допускаю возможность, что в будущем, когда мы с гордостью покажем инопланетным гостям свои уравнения, они вежливо улыбнутся и скажут, что они тоже начинали с математики и лишь затем открыли настоящий язык реальности.

Исторически физическая интуиция наших предков питалась информацией о закономерностях, очевидных в повседневной жизни, от падающих камней до ломающихся ветвей и несущихся потоков; инстинктивное понимание повседневной механики несет в себе явную пользу для выживания. Со временем мы научились применять свои когнитивные способности и двигаться дальше подобных полезных для выживания интуитивных представлений, освещая и кодифицируя закономерности в самых разных царствах, от микромира отдельных частиц до макромира скоплений галактик, многие из которых обладают очень слабой адаптивной ценностью — а может, не обладают вообще никакой. Формируя интуицию и развивая когнитивные способности, эволюция положила начало нашему образованию в области физики, но более полное понимание пришло к нам посредством человеческого любопытства, выраженного языком математики. Результирующие уравнения, составленные на этом языке, чрезвычайно полезны в исследовании глубокой структуры реальности; тем не менее они вполне могут быть творениями человеческого разума.

Я придерживаюсь этой точки зрения, когда фокус нашего внимания переключается на качества, помогающие оценивать человеческий опыт. Правда и ложь, добро и зло, судьба и цель, ценность и смысл — все это глубоко полезные концепции, но я не отношусь к числу тех, кто верит, будто моральные и ценностные суждения существуют помимо человеческого разума. Мы сами изобретаем эти качества. Мы не берем их с потолка. Наш разум, настроенный дарвиновским отбором, предрасположен к тому, чтобы его привлекали, отталкивали или пугали различные идеи и варианты поведения. Во всем мире забота о малышах оценивается высоко, а инцест вызывает отвращение. Честность в повседневном общении ценится везде, как и верность семье и соотечественникам. По мере того как наши предки объединялись в группы, взаимодействие этих и многих других склонностей с реальными событиями порождало обратную связь: поведение отдельных людей влияло на эффективность групповой жизни и вело к постепенному формированию правил поведения в обществе. В свою очередь, такие кодексы поведения вносили разный вклад в дело выживания тех, кто им следовал!. Примерно как естественный отбор сформировал наши интуитивные представления об основах физики, он поучаствовал также в формировании нашего внутреннего чувства морали и шкалы ценностей.