Брайан Грин – До конца времен. Сознание, материя и поиски смысла в меняющейся Вселенной (страница 58)

Когда Дарвин в 1871 г. впервые описал половой отбор в своем двухтомнике «Происхождение человека и половой отбор», его идея не встретила немедленного понимания. Многим его современникам казалось немыслимым, что поведение в грубом нечеловеческом животном царстве может опираться на эстетические реакции8. Не то чтобы Дарвин воображал, что птицы или лягушки проводят время в поэтических раздумьях при созерцании лучей закатного солнца. Эстетическое чувство, о котором он говорил, было сосредоточено исключительно на выборе партнера. Тем не менее то, что Дарвин приписал «вкус к прекрасному»9 большому количеству представителей животного царства, многим казалось безответственным. К примеру, Альфред Рассел Уоллес, который рассматривал эстетическое чувство человека как дар Божий, счел это неподобающим 10.

Но как без привлечения врожденного чувства прекрасного объяснить роскошные телесные украшения, изобретательные шоу и физические сооружения, являющиеся неотъемлемой частью мириад вариантов брачных игр, которые разыгрываются каждый сезон в животном царстве? Однако существует и менее возвышенное объяснение. Рассмотрим еще раз все тот же павлиний хвост. Если мы, люди, высоко оцениваем эстетику этого мужского украшения, то у самки павлина оно, возможно, вызывает инстинктивную реакцию большой генетической важности. Самцы, украшенные особенно ослепительными плюмажами, сильны и здоровы, что повышает шансы на то, что и потомство от них будет крепкое. А поскольку павлиньи курочки, как и самки большинства других видов, могут произвести на свет куда меньше потомства, чем их партнеры-петушки, они развили у себя особенно сильную тягу к здоровым самцам; такие союзы повышают шансы на успех ресурсоемкого, а потому драгоценного акта оплодотворения 11. Если богатый плюмаж — зримая демонстрация силы и энергии потенциального партнера, то курочки, привлеченные такими хвостами, с большей вероятностью произведут на свет крепких птенцов. Эти птенцы, в свою очередь, будут в среднем наделены теми самыми генами обретения шикарного хвоста и тяги к нему, что и будет способствовать распространению этих свойств в будущих поколениях. Красота в таком анализе полового отбора далеко не ограничивается внешностью. Красота здесь, в сущности, видимое наглядное свидетельство адаптивных качеств потенциального партнера.

В любом случае — основан ли выбор партнера на эстетическом чувстве или на оценке здоровья — возникающие в результате предпочтения могут рационально объяснить дорогостоящие характеристики, телесные и поведенческие, изначальная польза которых для выживания находится под вопросом. Поскольку это описание, кажется, применимо также к давним и универсальным, по сути артистическим, практикам нашего биологического вида, то, может быть, и здесь нас выручит половой отбор. Дарвин считал, что это возможно. Он привлек половой отбор к объяснению человеческой склонности к пирсингу и раскрашиванию собственного тела и предположил также, что мощный отклик, который вызывает в человеке музыка, представляет собой эволюционный результат полового отбора, сформировавшего таким образом брачные призывы человека. Мужчины, лучше других умевшие петь или танцевать или обладавшие самыми притягательными татуировками или праздничными одеждами, становились, возможно, целями самых разборчивых женщин и потому имели больше шансов произвести на свет потомство с артистическими наклонностями. При встрече юноши и девушки именно артистический талант, возможно, решал, вернется ли юноша домой в одиночестве.

Относительно недавно психолог Джеффри Миллер, а также философ Денис Даттон развили эту точку зрения дальше, предположив, что артистические способности человека представляют собой индикатор физической формы, которым пользуются дамы 12. Мастерски изготовленные артефакты, изобретательные выставки и энергичные представления не только демонстрируют разум и тело, работающие на полную мощность, но и свидетельствуют о том, что их автор-художник щедро наделен качествами, необходимыми для выживания. В конце концов, если подумать, только обладание материальными ресурсами и хорошая физическая форма позволяют художнику проявлять экстравагантность и тратить время и энергию на действия, никак не способствующие выживанию. (Художники плейстоцена, судя по всему, не голодали.) С этой точки зрения художественные занятия становятся саморекламой и удачной маркетинговой стратегией, результат которой — союзы между талантливыми художниками и разборчивыми дамами и их потомство, со значительной вероятностью наделенное теми же чертами.

Половой отбор как ведущая сила художественной и артистической деятельности человека — теория интересная, но порождает больше споров, чем согласия. Исследователи задали множество вопросов. Является ли талант художника точным индикатором физического здоровья? Могут ли художественные способности быть настолько тесно переплетены с интеллектом и креативностью — качествами, обладающими неоспоримой ценностью для выживания, — что артистические наклонности распространяются путем естественного отбора без обязательного привлечения полового отбора? Поскольку половой отбор сосредоточен на мужчинах-художниках, как эта теория объяснит художественную деятельность женщин? И возможно, самое сложное. О публичных занятиях художественным творчеством в плейстоцене, как и о ритуалах ухаживания и брачных практиках той эпохи, мы можем по большей части только догадываться. Конечно, любовные победы Люсьена Фрейда и Мика Джаггера могут быть легендарными, но что это может нам рассказать о важности художественных или сценических навыков для репродуктивного успеха у ранних гомининов? В свете таких соображений Брайан Бойд предложил взвешенную формулировку: «Половой отбор был для искусства дополнительным, но не основным движителем»13.

Стивен Пинкер предлагает совершенно иной взгляд на адаптивную полезность искусства. В высказывании, которое часто цитируется как сторонниками, так и противниками этой точки зрения, он утверждает, что все искусство, за исключением словесного, представляет собой, по существу, вредные десерты, которые подаются человеческому мозгу, зацикленному на паттернах. «Такой мощный заряд чувственного удовольствия, как от куска чизкейка, не найти нигде в природе, потому что он представляет собой коктейль из сверхдоз приятных стимулов, который мы сами создали с явной целью: нажать на кнопку удовольствия»14, — пишет Пинкер и проводит прямую аналогию с искусством — адаптивно бесполезной штукой, которую придумали специально, чтобы возбуждать человеческие чувства, предназначенные для улучшения физической формы наших предков. И это не пустое суждение. По ярким мастерским аргументам Пинкера, до краев наполненным культурными аллюзиями, ясно, что сам он относится к искусству с глубокой симпатией. Нет, это бесстрастная оценка роли, которую искусство играет в одной конкретной задаче: повышении шансов на то, чтобы в мире наших пращуров следующему поколению были переданы именно гены наших предков, а не гены их безыскусных, лишенных слуха, неуклюжих скучных родичей. И именно в этом отношении, утверждает Пинкер, искусство бесполезно.

Эволюция, бесспорно, толкает нас в сторону вариантов поведения, направленных на улучшение биологической приспособленности, от поиска пищи, подбора партнеров и обеспечения безопасности до налаживания союзов, отваживания конкурентов и наставления потомства. Наследуемые варианты поведения, которые в среднем приводили к большему репродуктивному успеху, распространялись широко и становились базовыми механизмами решения каких-то конкретных адаптивных проблем. При формировании некоторых из этих вариантов поведения в качестве «морковки» эволюция использовала удовольствие: если какое-то поведение, способствующее выживанию, представляется вам приятным, вы с большей вероятностью будете ему следовать. А за счет качеств, способствующих выживанию, это поведение повысит ваши шансы прожить достаточно долго, чтобы оставить потомство, наделив будущие поколения аналогичными поведенческими тенденциями. Таким образом, эволюция порождает множество положительных обратных связей, которые делают приятными те варианты поведения, которые повышают приспособленность. По мнению Пинкера, искусство разрушает обратные связи, отсекает адаптивную пользу и непосредственно стимулирует наши центры удовольствия, позволяя получать «незаслуженные» с эволюционной точки зрения приятные переживания. Нам нравятся ощущения, которые искусство позволяет нам испытывать, но ни создание, ни переживание их не делает нас более приспособленными или привлекательными. С точки зрения выживания искусство — это фастфуд.

Любимый пример Пинкера — музыка, адаптивную бесполезность именно этого жанра искусства он излагает наиболее полно. Он считает, что музыка — акустический паразит, который пользуется эмоционально выразительной слуховой чувствительностью, имевшей когда-то давно для наших предков ценность для выживания. Так, гармоники — звуки, частоты которых гармонически связаны (частоты, кратные некоторой общей частоте), — указывают на единый и потенциально опознаваемый источник (физика гласит, что при колебаниях линейного объекта, будь то голосовые связки хищника или оружие, изготовленное из пустотелой кости, частоты колебаний, как правило, представляют собой гармонический ряд). Те из наших предков, кому такие упорядоченные звуки доставляли большее удовольствие, уделяли им, вероятно, больше внимания и потому получали больше информации об окружающей обстановке. Повышенная внимательность могла склонить весы выживания в их пользу, повысив их благополучие и поспособствовав таким образом дальнейшему развитию слуховой чувствительности. Повышенная восприимчивость к другим богатым информацией звукам, от грома до звука шагов или потрескивания веток, еще сильнее повышала внимательность к звукам и, соответственно, еще сильнее наполняла осознанность по отношению к окружающей среде. Так что те из наших предков, кто обладал лучшим слухом и был лучше настроен на звуковое восприятие, получали адаптивное преимущество и, соответственно, способствовали распространению звуковой чувствительности в последующих поколениях. Музыка же, по мнению Пинкера, воздействует на эту звуковую чувствительность и доставляет через нее чувственное удовольствие, не имеющее адаптивной ценности. Примерно как чизкейк искусственно стимулирует древнее адаптивное пристрастие к пище с повышенной калорийностью, музыка искусственно стимулирует древнюю адаптивную чуткость к звукам с повышенной информативной нагрузкой.