Брайан Эвенсон – Катализатор (страница 39)

Иштван, почти оправившийся от шока, молча смотрел на Брайдена. Тот протянул руку и нежно погладил его по щеке:

– Что вы видели? Что Он говорил вам? Чего Он хочет от нас?

Иштван молчал.

– Брайден, если вы не скажете Гроттору, я сделаю это сама.

Брайден по-прежнему не отвечал, Кэлли раздраженно топнула ногой и направилась к выходу.

– Доктор Декстер, – наконец отозвался он, когда она уже подошла к двери.

Кэлли остановилась и обернулась. Брайден не спеша приближался к ней, держа на мушке пистолета.

– Что вы задумали?

– То, что должен был сделать давным-давно.

Кэлли медленно подняла руки:

– Не делайте этого, Брайден. Вы не соображаете, что творите.

– Нет, нет, доктор Декстер, я прекрасно все понимаю. Повернитесь и выйдите в операторскую, а потом через дверь в коридор. Я скажу, когда остановиться. Теперь я командую.

Кэлли ледяным тоном бросила через плечо:

– Вы уверены? Больше похоже, что теперь командует Обелиск.

Брайден провел доктора Декстер через операторскую – все работавшие там ученые и лаборанты в изумлении уставились на них – и дальше по коридору в помещение службы безопасности.

– Мне нужно поместить под стражу преступника, – сообщил Брайден.

Дежурный безопасник удивленно приподнял бровь:

– Преступника?

– Да-да, вот эту женщину.

– Но это же доктор Декстер.

– Разумеется, доктор Декстер. Она изменница. Ее нужно посадить в карцер.

Безопасник переводил недоумевающий взгляд с Брайдена на Кэлли и не знал, как поступить.

– Если вы этого не сделаете, он может меня пристрелить, – заявила Кэлли.

Это решило дело. Безопасник взял ее под руку, отвел в карцер и запер дверь на замок.

В помещении с Обелиском Иштван неподвижно лежал на полу и, не мигая, смотрел на возвышающиеся над ним два рога. На их концах стоял мертвый Конн. Потом он превратился в мать Иштвана. А она стала политиком, которого он застрелил, Фишером. Лица всех троих перемешивались, одно превращалось в другое, а то – в следующее. Голос существа также казался комбинацией всех трех голосов – одновременно и высоким, и низким.

Теперь Иштван понял, что иной мир и есть настоящий. Только это и имело значение. А Обелиск существовал сразу в обоих мирах, являлся связующим звеном.

«Теперь ты понимаешь?» – спросила триединая сущность.

«Да, понимаю», – попытался ответить Иштван, но не смог выдавить из себя ни звука. Тем не менее Обелиск его услышал.

Вокруг началось какое-то движение, замелькали странные тени, и Иштвану понадобилось время, чтобы разобраться в происходящем. Оказалось, что это ученые – четверо или пятеро человек, подошли проверить его самочувствие. Один приложил пальцы к горлу Иштвана и что-то сказал. Другой приподнял ему веко и посмотрел так пристально, будто хотел проникнуть взглядом прямо в мозг. Иштван попытался не обращать на них внимания, как на назойливых насекомых, но они все никак не уходили, и это сильно его раздражало.

«Мы не такие, какими должны быть, – сообщил призрак. – Вернее, такие, но мы должны превратиться в нечто другое. И ты должен восстановить нас, обновить нас».

– Восстановить вас, – пробормотал Иштван. – Обновить вас.

– Что? – воскликнул один из ученых. – Он что-то сказал?

– Что-то сказал, что-то увидел, – прошептал Иштван.

«Мы войдем в тебя. Ты примешь наш облик, не только тот, который есть сейчас, но и тот, который будет. И ты разделишь его с нами».

– Разделю с вами, – едва слышно произнес Иштван.

– Он сказал «разберусь с вами»? Что бы это значило?

«Мы должны стать свободными, – повторял призрак. – Должны стать свободными».

Постепенно видение угасло. Или не угасло, а просто отступило на задний план и оставалось там: триединый призрак с меняющимися лицами. Правда, теперь лица менялись не с такой скоростью – не несколько раз за секунду, а один раз за несколько секунд. Их очертания смазались, и голоса звучали не так громко, так что Иштван теперь отчетливей видел и слышал ученых.

– Вы в порядке?

В порядке ли он? Что вообще имел в виду этот человек? Иштван нерешительно кивнул. Тут же один из ученых протянул руку, чтобы помочь ему встать, но Иштван отвел ее в сторону.

– Еще не готовы? Конечно, конечно, вам нужно отдохнуть. Ни к чему торопить события.

– Я остаюсь здесь.

– Разумеется, мы подождем, когда вы будете готовы.

– Я никогда не буду готов. Я буду жить здесь.

Он должен был оставаться здесь до тех пор, пока призраки не станут свободными, пока он не выполнит свою задачу. Это слово вызвало в душе Иштвана странное смятение. Но почему?

– Но вам нельзя здесь оставаться. Нельзя просто так лежать на каменному полу.

Иштван молча покачал головой. Конечно же, он может остаться. Почему нет?

– Вы, вероятно, еще не способны здраво рассуждать. Думаю, втроем мы сумеем вынести вас отсюда и переместить в более подобающее место, где вы сможете отдохнуть.

– Я и тут могу отдохнуть. И вообще, на отдых нет времени.

– Ну все, пойдем, – заявил один из ученых и попытался приподнять Иштвана.

– Если он хочет остаться, пускай остается.

Иштван не сразу узнал этот голос, но потом сообразил, что принадлежит он Брайдену. Он посмотрел на седого ученого и улыбнулся. Да, Брайден понимает. Хотя бы отчасти. А в следующее мгновение Брайден опустился рядом с ним на колени. Глаза его сияли.

– Он хочет, чтобы вы остались здесь?

Он? Что доктор подразумевает под этим? Неужели он не видит призраков? Иштван показал на них рукой, но Брайден увидел лишь Обелиск.

– Да, – произнес он и положил руку Иштвану на плечо, – я понимаю.

«Нет, – подумал Иштван, – ничегошеньки он не понимает».

Однако это не имело значения, Иштван уже был близок к цели. Теперь Брайден позволит ему делать то, что ему хочется. То, что необходимо сделать. Он останется жить здесь, у основания Обелиска, покуда тот не обучит его всему, что Иштван сможет усвоить; сам он также научит Обелиск тому немногому, что ему известно, а потом отправится странствовать и проповедовать, пока все наконец не поймут и повсюду не появятся новые Обелиски, и это воистину будет началом новой прекрасной эры.

Новая прекрасная эра стартовала с убийства, а сразу за ним последовало самоубийство. В тюрьме заключенный по имени Джеймс Колберт, который с каждым днем становился все более угрюмым и все больше держался особняком, обхватил шею другого узника, Кена Доллара, и душил его до тех пор, пока тот не потерял сознание и не умер. Остальные заключенные, сообразив, что происходит, попытались оторвать Колберта от его жертвы, но было слишком поздно. И пока они решали, можно ли еще помочь Доллару, Колберт, что-то бормоча себе под нос, бочком выбрался из толпы. Несколько человек вроде бы внимательно следили за ним, но оказалось, что не слишком внимательно. Стоило им на пару секунд отвлечься, чтобы узнать, удалось ли вернуть к жизни Доллара, Колберт внезапно рванул с места и с разбегу врезался в стену, словно хотел пробить ее. Удар оказался настолько силен, что череп раскололся и кусочки мозга разлетелись во все стороны. Несколько секунд – и Колберт тоже умер.

Генри сидел в операторской и с ужасом наблюдал за происходящим. Разумеется, он вызвал охранников, но не сразу, и к тому моменту, когда они встали наготове перед дверью, Доллар был уже мертв, а его убийца покончил с собой. Генри включил сирену, чтобы вернуть заключенных в камеры, и был очень удивлен, когда лишь пара человек послушались, а остальные продолжали топтаться на месте и даже не думали возвращаться. Генри выждал некоторое время и произнес усиленное громкоговорителями «тридцатисекундное предупреждение». Но на него никто не обратил внимания.

Что же дальше? После появления в тюрьме Брайдена и его людей заключенные находились на пределе. И даже когда ученые отбыли восвояси, прихватив с собой брата Йенси, ситуация не улучшилась. Напротив, стало еще хуже. Коснулось это не только заключенных, но также охранников и операторов. Участились ссоры, вспыхивали даже драки. Один из охранников, опытный и обычно уравновешенный парень по фамилии Маршалл, едва не откусил своему товарищу ухо. Его скрутили и бросили в кладовку, где он продолжал буйствовать: кричал, рыдал и кидался на стены. Когда на следующий день дверь открыли, чтобы выпустить Маршалла на свободу, тот сидел в собственных экскрементах. Кроме того, он умудрился разрезать себе ладонь и вымазал стены в собственной крови. Присмотревшись, Генри убедился, что это не просто кровавые пятна, а какие-то зловещие, странные символы, не похожие на буквы ни одного из знакомых Генри языков.

Он связался с коммандером и доложил о происшествии. Гроттор поворчал, но потом велел снять все «рисунки» Маршалла на видео и немедленно переслать ему лично.

– А как поступить с самим Маршаллом? – спросил Генри.

– С Маршаллом? Бросьте его в свободную камеру. Пусть сидит вместе с остальными заключенными.

Генри так и поступил, но велел на всякий случай запереть камеру снаружи на замок. Один из заключенных, Уолдрон, приносил Маршаллу еду и просовывал в небольшое отверстие в нижней части решетки. Иногда Маршалл ел, а иногда нет. Он продолжал теребить рану на ладони, раздирал ногтями плоть и, когда наконец она снова начала кровоточить, нарисовал новые символы – на полу, на стене, на простынях и даже на своем теле.

«Что же сотворило с ним такое? – поневоле задумался тогда Генри. И сейчас, глядя на два трупа на экране и топчущихся вокруг заключенных, он снова спрашивал себя: – Что же сотворило такое с ними?»