Брайан Дир – Доктор, который одурачил весь мир. Наука, обман и война с вакцинами (страница 6)

Для доказательства такой гипотезы определенно нужны деньги. И он знал, как их получить. Снова и снова я слышал об этом замечательном качестве, которого, честно говоря, нет почти ни у кого. «Харизма… харизма…». Его поразительная психологическая сила красной нитью проходит сквозь всю историю его жизни. Уэйкфилд применил свой самый яркий талант и очаровал руководителей фармацевтических компаний, а также глав благотворительных и некоммерческих организаций. Он заманил Upjohn из Мичигана, Searle из Иллинойса, швейцарского гиганта Hoffmann-La Roche и лондонскую Glaxo (позже GlaxoSmithKline, или GSK). Ему в шляпу подбросили, очевидно, не три копейки.

Такая поддержка не совсем удобна для его последующих заявлений, что он стал жертвой интриг со стороны Big Pharma. И, что еще более парадоксально, следующий шаг на тропе его войны с вакцинами был частично профинансирован компанией Merck of Rahway, Нью-Джерси – производителем вакцин номер один в мире. «Это была своего рода базовая работа», – шутит один из бывших руководителей, – «но деньги на нее он взял у Merck».

Теперь его команда переключилась с вирусологии на эпидемиологию и провела два несвязанных между собой исследования (в 1950-х и 1960-х годах). Одно заключалось в оценке состояния здоровья детей до введения противокоревой вакцины, а второе – в раннем испытании прививок. В письме участникам (по крайней мере тем, кого можно было отследить), Уэйкфилд пришел к выводу, что болезнь Крона в три раза чаще встречалась у привитых лиц.

Его целью снова был The Lancet, ведь публике надо угождать. Этот медицинский журнал читают специалисты всех областей, и он затрагивает популярные, иногда откровенно бульварные темы, ставя под сомнение факты, которые считались аксиомой в медицинских школах. В итоге, в апреле 1995 года он напечатал свое исследование на трех страницах The Lancet, перечислив в соавторах четырех людей, в том числе профессора гастроэнтерологии Royal Free Роя Паундера и своего друга, Скотта Монтгомери, которые еще сыграют свои роли в последующем позорном спектакле.

The Lancet рискнул. Но свое имя он хранил, поэтому часто заказывал дополнительные, по сути, редакционные статьи, чтобы специалисты не жаловались на экстравагантные исследования. В данном случае «комментарий заказали» у двух ученых из Управления по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов США. Уэйкфилд, по их мнению, пытался сравнить холодное с мокрым. «Существовали фундаментальные различия в способах набора и оценки испытуемых и в том, как классифицировались результаты», – писали они о дизайне исследований 1950-х и 1960-х годов.

Честно говоря, команда журнала признала недостатки статьи. Они были очевидными. Уэйкфилд ничего не доказал. Согласно его исследованиям, вирус кори может сохраняться в тканях кишечника. Эта персистенция, вероятно, является фактором риска. У лиц с болезнь Крона, возможно, повреждена иммунная система. И связь с прививками настолько неочевидна, что в названии самой статьи был поставлен вопросительный знак.

«Является ли вакцинация против кори фактором риска воспалительных заболеваний кишечника?»

Предостережения были очевидны. Их подвинули с первой страницы, чем вызвали в сообществе пару смешков. Некоторые отнесли заголовок к одному из примеров «правила Хинчлиффа» (известного в журналистике как «закон Беттериджа»): когда задан вопрос, на который можно однозначно ответить «да» или «нет», правильным всегда будет отрицательный ответ.

Тем не менее Уэйкфилд обратил внимание на вакцины, а не только на корь, как на причину болезни Крона.

Но где же ему было найти доказательства этой радикальной идеи?

3. Сигнальный случай

Как позже будет рассказывать Уэйкфилд, он занялся темой аутизма у детей после телефонного звонка одной из несчастных матерей.

В некотором смысле так и было. Пятница, 19 мая 1995 года. В кабинете Уэйкфилда на втором этаже раздается звонок. Женщина рассказывает ему историю своего 6-летнего сына. После этого все изменилось.

Мать этого ребенка запустила и мое расследование. Так что, можно считать, что именно она свела нас с Уэйкфилдом. Я буду называть ее «Мисс номер Два», а ее сына «Ребенок номер Два», в соответствии с номером, который им присвоят в его печально известном исследовательском проекте. «Два» не значит «второстепенные». Они были невероятно значимыми и оказали наибольшее влияние на медицинское сообщество. Ребенок номер Два был так называемым «сигнальным случаем».

Мальчик родился в конце июля 1988 года, доношенным, весом 3,9 килограмма, без намека на какие-либо заболевания. Беременность у матери протекала без осложнений, как и сами роды. И через пару минут ребенку поставили максимальные 10 баллов по шкале Апгар (мнемонически для запоминания используют правило – APGAR – Appearance, внешний вид, Pulse, ЧСС, Grimace, гримаса в ответ на раздражение, Activity, активность мышц и Respiration, дыхательные движения), по которой до сих пор оценивается состояние новорожденных.

Ребенок номер Два был доставлен из больницы домой, в графство Кембриджшир, к северо-востоку от Лондона. Он был полностью готов к той жизни, которую могла обеспечить английская семья среднего класса XX века. Отец мальчика работал инженером в компьютерной сфере, а мать – информационным менеджером и бизнес-аналитиком в ведущем туристическом агентстве столицы. В семье все шло своим чередом. Взгляд мальчика стал более острым. Он катался по полу, бормотал и смеялся. Потом ребенок начал ползать, кружить, хватаясь за мебель. Он издавал звуки, слоги – «мама…папа» – и в один прекрасный день сам поднялся на ноги, даже сделал пару шагов без поддержки, прежде чем упасть. Для любого родителя в этом заключается высший смысл жизни и экзистенциальное удовлетворение.

Второй год. Мальчик рос красивым, у него были светлые волосы и голубые глаза. Ребенок плескался в ванне, любил свою игрушечную собачку с виляющим хвостиком и строил башенки из кирпичей.

Но, к сожалению, идиллия подходила к концу. Отчаяние уже дышало в затылок родителям. Согласно медицинским записям, изменения появились в середине второго года жизни ребенка, за несколько месяцев до его дня рождения. Он стал «замкнутым и отстраненным», с «ночными приступами крика» и эпизодами «тряски головой». Вы бы удивились, узнав, сколько младенцев проходят такую фазу развития абсолютно без последствий. Но не в случае Ребенка номер Два. Он начал игнорировать своих родителей и перестал разговаривать.

Было время, когда Мисс номер Два могла держать мяч, а ребенок – ее второй сын – называл его «мяч». Она показывала на книгу, и он говорил «книга». Но затем «мяч» превратился в «яч», а «книга» в «игу», и весь его словарный запас постепенно иссяк. «Последнее слово, которое он потерял, было “сок”», – рассказывает мне Мисс номер Два, когда я появляюсь у них в доме через восемь лет после ее телефонного звонка Уэйкфилду. – Оно трансформировалось в “оук”, затем вообще в “ооо”, а потом и эти звуки исчезли».

Никакой причины или объяснения этим изменениям так и не нашли. В течение нескольких лет Ребенок номер Два полностью регрессировал: потерял речь, навыки игры и внимание к окружающим, в результате чего специалисты стали использовать такие прилагательные, как «аутистичный» и «отсталый». Но врачи все же избегали точного диагноза.

Мало кто из родителей будет терпеть такой кошмар. И эта мать меняла специалистов как перчатки. До того как она позвонила Уэйкфилду, был профессор Драйбург, доктор Хантер, профессор Невилл, доктор Хик, профессор Уорнер, доктор Роллс, доктор Касс, мисс Мур, доктор Ричер, доктор Сильвейра, профессор Дэвис, мистер Мартин, профессор Гудьер, доктор Бхатт, доктор Кавана и доктор Возенкрофт.

И вот пришло время врача без пациентов.

Поводом для телефонного звонка стала публикация Уэйкфилда в The Lancet, та самая, с вопросительным знаком, в которой предполагалась связь вакцины с болезнью Крона. Несмотря на явные провалы в дизайне исследований, пренебрежительные комментарии ученых FDA и этот знак вопроса в конце, статья явно привлекла внимание общественности. Свою роль сыграла и медицинская школа Royal Free. В рамках запланированных изменений в системе здравоохранения Лондона она должна была объединиться с ее более успешным соседом – университетским колледжем Лондона. В надежде на руководящую должность на образовавшемся объединенном факультете декан Хэмпстеда, Ари Цукерман, ухватился за статью Уэйкфилда в престижном журнале. Несмотря на 35 лет исследовательского опыта, он согласился провести пресс-конференцию.

Спустя годы он назовет свое решение «катастрофой». Сидя среди юристов и врачей на самом продолжительном в Британии слушании дела о неправомерном медицинском поведении, он выразит свое «сожаление» в связи с тем, что назвал «почти резким» падение распространения вакцинации MMR. Показатели иммунизации за 12 месяцев снизились всего на 0,3 % (с 91,8 до 91,5 %), но количество детей до двух лет, которые будут прививаться в последующие 20 лет, уже не восстановится до прежнего уровня.

В медицине пресс-конференции собирают по новым передовым методам лечения или при вспышках инфекционных заболеваний, но никак не для распространения каких-то предположений среднего лабораторного исследователя. Однако утром 28 апреля, в пятницу, в обшитой деревянными панелями комнате Marsden напротив трибуны для выступлений уже были выставлены ряды стульев с мягкими спинками. Уэйкфилд занял свое место. Он облачился в светлый пиджак, узорчатый галстук на доверху застегнутой рубашке и темные брюки. Его волосы казались странными, словно густо намазанными гелем. На левый нагрудный карман Уэйкфилд прикрепил удостоверение личности с фотографией и мальтийским крестом со львом в центре. Его правая рука сжимала пульт проектора, который переключал слайды на тканевом экране. «Гипотеза», было написано на одном из них белым по синему.