Брайан Дир – Доктор, который одурачил весь мир. Наука, обман и война с вакцинами (страница 50)

Искажения обнаруживались часто. Например, относительно двух братьев и еще одного мальчика (чья мать поехала в Уэйкфилд по совету матери первых двух), которым не был поставлен диагноз «аутизм». Почему они были перечислены в таблице 2 статьи среди девяти из двенадцати с «поведенческим диагнозом» «аутизм»? В своем чудовищном показании под присягой Уэйкфилд утверждал, что под термином «аутизм», который он использовал повсюду – на конференции в Новом Орлеане (тезисы я поднял на встрече с редакторами The Lancet), в обращении к родителям на встрече в Сакраменто, в своем отчете Совету юридической помощи, на слушаниях с участием Бертона в Конгрессе, на сайте Thoughtful House, в иске против Channel 4 и меня, в своей книге – он подразумевал, скорее, расстройство в «общем смысле» и описывал, по его же собственным словам «весь спектр» заболеваний.

«В обстоятельствах, когда используются термины “синдром Аспергера”, “синдром аутизма”, “аутистичный”, “вероятный синдром Аспергера” и “расстройство аутистического спектра”, уместно объединить все это в описании под термином “аутизм”».

Но почему медицинский работник может так думать? Дело не в том, что таблица 2 была слишком маленькой и не вмещала длинные термины. Да и в ней находились диагнозвы, противоречащие объяснению Уэйкфилда. Он использовал фразы «Дезинтегративное расстройство?» применительно к Ребенку номер Четыре и «расстройство аутистического спектра» к Ребенку Девять.

Нет уж, описывать разные заболевания как «аутизм» неуместно.

Правильно или нет, важно или несущественно, диагноз был указан именно так. Это была продуманная таблица, которую внимательно читали и родители, и профессионалы. И зачем Уэйкфилду было менять конкретное на общее, намеренно раскрывая меньше информации (и менее точные данные) редакторам, рецензентам и читателям журнала? Зачем подменять заключения педиатров-специалистов мнениями лабораторного работника, который никогда не обследовал пациентов и чей трудовой договор запрещал клиническую практику?

Я думал, что ключ к разгадке был в его статье и патентах. Он утверждал, что все двенадцать детей до прививки были «нормальными» и страдали «регрессивным расстройством развития» (и «тяжелым регрессом»). Их истинные диагнозы противоречили бы этому заявлению. Педиатры заметили бы такое за секунду. Если бы Уэйкфилд не хотел создать видимость регрессивного аутизма, чтобы записать его вместе с энтероколитом в новый «синдром», ему бы не пришлось менять слова врачей на свои собственные.

Он не объяснил этого, но игры с терминологиией также повлияли на контрольный список лорда-судьи Стюарта-Смита. И после того как Мисс номер Два сказала мне в начале расследования, что ее сын начал трясти и биться головой «примерно через шесть месяцев» после прививки (не в течение двух недель, как указано в статье), я обнаружил еще больше изменений, которые подгоняли данные под контрольный список.

Вскоре после своей первой статьи я сделал открытие, о котором в то время еще не написал. Я получил раннюю версию статьи The Lancet, распространенную в медицинской школе в августе 1997 года, за шесть месяцев до окончательной публикации. Она помогла мне сделать отличные презентации в PowerPoint: я создал красивые круговые диаграммы, чтобы проиллюстрировать удивительные изменения. Например, в летней версии того, что будет представлено в атриуме, количество детей, чьи родители заподозрили MMR, отличалось и от восьми, и от одиннадцати.

Их было девять. Три четверти.

Таким образом, первоначальная цифра была одиннадцать (когда родители разговаривали с врачами в период с сентября 1996 года по февраль 1997 года), потом она упала до девяти (когда Уэйкфилд в августе следующего года якобы применил свой критерий исключения), а затем и до восьми (к январю 1998 года, когда бумага была готова к печати).

Так вот, с учетом исключенного девятого случая становится очевиден поразительный феномен. Мать этого мальчика высказалась о двухмесячном промежутке между вакциной и симптомами, но все же средняя цифра в том раннем, летнем варианте, оставалась неизменной: 14 дней.

Две недели, именно такой период выбрал Джон Уилсон для статьи 1974 года, которая вызвала панику относительно АКДС. Двадцать четыре года спустя и на пять километров севернее Уэйкфилд выбрал ту же цифру для MMR. Четырнадцать дней – так говорила мать из Аризоны, Тереза Седильо, прежде чем сократить время до начала болезни вдвое, до семи дней. И теперь выяснилось, что Мисс номер Два рассказывала в Хэмпстеде, что через две недели ее сын начал трясти головой. Но в летней версии максимальным временем между прививкой и появлением симптомов было 56 дней. Не две недели, а два месяца.

В девяти жалобах, включенных в статистику, 14 дней были средним значением. Затем был исключен один ребенок, и среднее значение стало верхним пределом. Восемь детей из двенадцати. Максимум 14 дней.

Среднее значение 6,3.

Это трудно осмыслить. Но в такой сложности и могут обнаружиться серьезные правонарушения. Спросите любого, кто работает на Уолл-стрит.

Я полагаю, что возбудители инфекционных заболеваний мало что знают о двух неделях. Может ли это переключение с двух месяцев на две недели в качестве максимума и изменение двухнедельного периода со среднего значения на диапазон быть просто совпадением?

Иногда мне было интересно, шептал ли кто-нибудь в голове Уэйкфилда: «Нет, Энди, я имел в виду максимум 14 дней».

Но боролся с этим только я. Моим оружием был PowerPoint. Летняя версия показала, что после пересмотра количество хронических воспалительных заболеваний кишечника среди детей тоже резко увеличилось, несмотря на то, что они не возвращались в Royal Free для повторного обследования. Данные просто изменились. Я мог бы даже использовать анимацию в своей презентации, чтобы проиллюстрировать рост числа с трех до восьми, а затем и до одиннадцати случаев. Но, как ни крути, все эти цифры не сравнятся с показаниями людей.

Многообещающим свидетелем был калифорниец, Мистер номер Одиннадцать, который выехал из Хэмпстеда с пробиркой в руках. Я встречался с ним дважды. Первый раз мы пообщались в Лондоне, когда он приехал на ежегодный теннисный турнир в Уимблдоне. Он останавливался в отеле недалеко от Sloane Square в Челси вместе с Мисс номер Одиннадцать, ребенком номер Одиннадцать и братом мальчика. Прямо в вестибюле я показал ему статью Уэйкфилда, которую он никогда раньше не видел и не слышал. Я сказал, что его сын был под № 11 в таблице, но не сообщал никаких подробностей (и не упоминал, что я читал плохо отредактированный отчет), пока не увидел его реакцию.

Согласно таблице 2, обозначенной как «нейропсихиатрический диагноз», между введением MMR и первым поведенческим симптомом у Ребенка номер Одиннадцать прошла одна неделя. Но отец возражает. Во-первых, он говорит, что его сын был тринадцатым, кого осмотрели (я также говорил с другой матерью, которая считала, что ее сын был одиннадцатым). Затем, когда я заверяю его, что моя информация верна по этому вопросу, он отрицает однонедельный период. «Это неправильно», – говорит он, указывая на открытый перед нами журнал. «Это неправда», – добавляет.

Его сына привили в 14 месяцев. А медицинские записи, процитированные в плохо отредактированном отчете, содержат две версии того, когда его развитие, по словам педиатров Royal Free, перестало быть «нормальным». Один считал, что отклонения у ребенка начались в 13 месяцев, то есть до вакцинации, а другой, отметив «начальную поведенческую аномалию», написал: «18 месяцев: замедленная речь, повторяющиеся движения рук». Это было через четыре месяца после вакцины.

Отец оговорил с Уэйкфилдом этот срок, четыре месяца, еще до того, как привез своего мальчика в Лондон. «Аутистическое поведение началось примерно в 18 месяцев», – писал Мистер номер Одиннадцать из своего дома в январе 1997 года.

Откуда взялась «одна неделя», Уэйкфилд не мог объяснить.

– На данный момент невозможно точно сказать, каковы были симптомы, – сказал он в своих показаниях под присягой в Техасе. – Тем не менее я могу утверждать, что, по словам родителей, какой-то поведенческий симптом возник в течение одной недели, или же мы бы не указали такой период.

Однако отец пациента видел ситуацию иначе. Переварив информацию дома, в Калифорнии, он отправил мне электронное письмо с просьбой, которая отразила его мнение по этому поводу. «Пожалуйста, дайте мне знать, когда у Эндрю У. отзовут лицензию врача». А позже он уточняет:

«Если мой сын действительно пациент № 11, то вся статья – чистая выдумка».

Его семья была единственной, кто не участвовал в иске Барра. С британскими родителями под руководством Мисс номер Два и Мисс номер Шесть дело иметь было не так-то просто. Хотя мое расследование началось после того, как иск Барра был отклонен, сбитые с толку семьи пытались обвинять меня. Но когда Мисс номер Четыре все-таки вышла на контакт и предъявила документы, в бумагах открылась еще одна улика. Она отдала мне все, от дневников, в которых сообщалось, что Уэйкфилд проводил обходы в палате («Доктор Уэйкфилд и команда из пяти человек приходили и все объясняли»), до электронного письма от его жены Кармел с просьбой Мисс номер Четыре позвонить ей, пока GMC наводит справки («Прошу прощения за беспокойство, но я пытаюсь помочь Энди»). Но что действительно имело значение, так это фатальное несоответствие.