Братья Бри – Слёзы Шороша (страница 65)

– Говори, Семимес! – в нетерпении воскликнул Мэтью.

– Нэтэн? – спросил Дэниел, хотя и не сомневался в ответе.

– Что?! Нэтэн?! – повторил за ним Мэтью, не веря своим ушам.

– Нэтэн, – наконец, высвободил из себя эти звуки Семимес. – Младшего из братьев Фэлэфи звали Нэтэн. Младшего из своих сыновей она назвала Нэтэном.

– И мой дед Нэтэн! – выпалил Дэниел, словно споря с Семимесом.

– А я тебе про что?!

– Про неожиданное совпадение, – заметил Мэтью.

– Про неожиданное совпадение… Но больше об этом ни слова! – приказал проводник.

– Почему?! – в недоумении спросил Дэниел.

– Почему? Вот что я вам скажу, друзья мои: нам надо привыкнуть держать это… эту тайну в себе. А когда придёт черёд разговоров, нам надо меньше болтать и больше слушать… и смотреть. Особенно смотреть.

– Почему особенно смотреть?! – спросил Дэниел (больше ради спора).

– Почему? Слова часто остаются недосказанными или запутывают тех, кто их слушает. Глаз же обмануть трудно, – сказал Семимес и исподлобья глянул на своих подопечных, словно проверяя на них истинность своих слов.

Но его слова заставили и их взгляды на какие-то мгновения стать внимательнее обычного. И Мэтью, и Дэниел, глядя на лицо своего проводника, вспомнили (глазами вспомнили), как он в пещере Одинокого нарёк ореховых голов корявырями, как он, вытаскивая из себя это слово, уткнул своё лицо в стол, и подумали (глазами подумали), что ему намного легче, чем им, было откопать в глубине своей души это прозвище и намного легче было откопать его, чем произнести вслух. А если бы вместо стола была Зеркальная Заводь, он бы захлебнулся этим словом… Разом Семимес, Мэтью и Дэниел отвели свои глаза в стороны.

– Точно, – согласился с проводником Мэтью.

– Согласен: про неожиданное совпадение больше ни слова, – сказал Дэниел.

– Дэн, друг мой, просто покажи Слово, которое ты несёшь в Дорлиф, Фэлэфи.

– Сначала я покажу тетрадь твоему отцу…

Семимес на ходу, слегка повернув голову в сторону Дэниела, напряг всё то, чем угадываешь человека: и зрение, и слух, и какое-то особое чутьё.

– …Мы же зайдём к вам, – продолжал Дэниел, – и, если вы с отцом не будете против, остановимся у вас на ночь? У вас в доме найдётся место для двоих гостей?

Сначала на вопрос Дэниела ответило лицо Семимеса: глаза, рот, кончики ушей (уши порой так выразительны, что их просто невозможно не считать штрихом, дополняющим гримасу). Глаза, рот, кончики ушей и даже его походка по-своему выразили счастье, хотя и против их желания быть застигнутыми врасплох. (Семимес сам уже давно подумывал, как заманить этих непростых людей в свой дом, и всякий раз, когда он предавался таким помыслам, его воображение рисовало Дорлиф, улочки, крылечки и окошки которого перешёптывались меж собою: «Это Семимес, сын Малама… Семимес пришёл не один… А кто же с ним?.. Не простых людей ведёт Семимес… Они идут в дом Семимеса и Малама… Они гости Семимеса… Гости Семимеса издалека, очень издалека… Семимес привёл их в Дорлиф неспроста…»).

После того как на вопрос Дэниела ответило лицо Семимеса, опомнившись, ответил он сам:

– Дэн, Мэт, друзья мои, и я, и мой отец будем рады принять вас в своём доме. Вы можете жить у нас, сколько захотите. У нас есть, – Семимес почему-то задумался… – две лишние комнаты. И если ты, Дэн, хочешь показать Слово моему отцу, я согласен.

– Спасибо, друг, – сказал Мэтью и добавил вполголоса, как бы сам себе, покачивая головой: – Целых две комнаты!

– Семимес… я рад, что ты так великодушен, – сказал Дэниел, видя душевный трепет проводника, неслучайно, похоже, подвернувшегося им вчера.

«Как жаль, что наш дом на отшибе», – промелькнуло в голове у Семимеса.

– Хорошо, что наш дом на окраине селения, – сказал Семимес. – Наше бремя заставляет нас быть осторожными… очень заставляет. И было бы неразумно снимать номер у Фрарфа в «Парящем Ферлинге»: нам не нужны лишние глаза и уши, тем более глаза и уши постояльцев из чужаков.

– И сколько же в «Парящем Ферлинге» номеров? – спросил Мэтью, чтобы сразу избавиться от нечаянно увязавшейся за путниками неловкости.

– Восемь: три одноместных, три двухместных и два четырёхместных. Большой трактир у Фрарфа, у его многорукого семейства. Такой же большой трактир, если не больше, есть только в Хоглифе. У них двор для лошадей вдвое просторнее. В Хоглиф отовсюду ездят за мукой… И за винами: места там ягодные… Зато Дорлиф между всех селений стоит – через него все дороги пролегают… И Новосветное Дерево у нас самое красивое…

В то время как друзья приближались к Дорлифу, небесный свет, утомившись, лениво покидал его. Дорлифские радуги поглотил сумрак, и крыши его потускнели. Но ненадолго…

– Дэн, Мэт, смотрите!

– Фантастика! – тихо, но восторженно сказал Дэниел и спросил: – Свечи?

– Да, дорлифяне зажигают свечи. Видите: крыши одна за другой наливаются светом, и над домами снова зависает радужная кисея. Только теперь она вечерняя.

– Она ещё красивее во мгле! И в этом свечном свете какая-то тайна, – подметил Дэниел.

– Да, какая-то тайна, – повторил Семимес.

– А твоя тайна видна отсюда? – спросил его Мэтью.

Семимес усмехнулся.

– Нет. Липняк загораживает её. Мы обойдём рощу справа, и тогда вы увидите наш свет. Его будет видно издали. Отец говорил, что раньше здесь рощи не было. Высаженный липняк поднимался вместе с новым Дорлифом… после того, как Шорош уничтожил прежний Дорлиф. Я люблю гулять по роще и немножко размышлять о всяких вещах… и жевать липовые орешки. Хорошо размышляется о всяких вещах, когда жуёшь липовые орешки… Хм… интересно, что отец приготовил на ужин… Мэт, Дэн, что бы вы сейчас пожелали скушать?

– Мой желудок уже битый час ко мне с этим вопросом пристаёт: журчит без умолку, – начал Мэтью.

– Пожуй липовых орешков, – предложил Дэниел.

– Наверно, придётся.

– Липовыми орешками сыт не будешь, – заметил Семимес. – Они мысли подпитывают, а не желудок. Для желудка баринтовые орешки хороши. Но сейчас про них забудьте.

– Я бы… – снова начал Мэтью. – Пусть нас и поздний ужин ждёт, я бы с удовольствием съел жареной рыбы. И к рыбе обязательно картошечки варёной, горячей-горячей, с огня. Кладёшь её в рот и перекатываешь языком и зубами, чтобы не обжечься.

– От рыбы я точно не откажусь, – согласился Дэниел. – Съем целую сковородку, а на картошку, боюсь, в моём животе места не останется. А ещё вина из… этого… как ты говорил, Семимес? Откуда все муку и вино возят?

– Из Хоглифа.

– Сковородку рыбы и хоглифского вина. Всю жизнь мечтал съесть целую сковородку жареной рыбы.

– А я рыбу с картошкой люблю, – настаивал Мэтью. – Без картошки… чувствовать буду, что чего-то не хватает… и во вкусе, и на душе – картошечки не хватает. А когда она есть, и вкус приобретает…

– Нет, я тоже картошку люблю. Я за картошку… но с селёдочкой. А вот вкус жареной рыбы ничем перебивать не стану.

Семимес слушал и довольно качал головой.

– А ты что отмалчиваешься, проводник? – спросил Мэтью. – Выкладывай свои тайны.

Семимес прошёл ещё несколько шагов и с полной серьёзностью ответил:

– Раз вы оба о рыбе размечтались, то и я рыбки бы поел. Очень бы поел: рыбу люблю. Очень бы поел. Только не жареной, а варёной: в варёной рыбе больше настоящего вкуса, рыбьего. А в жареной – много стороннего вкуса. Она вкусна, но вкусна новым вкусом. Отец любит рыбу, сваренную с овощами: морковью, свёклой, картошечкой и лучком. Варит, известное дело, в козьем молоке… Ещё, от грибочков не отказался бы… что в Садорне забыл прихватить. Мы с отцом больше тушёные грибочки едим. Тушим в козьем молоке.

– Известное дело, – кстати сказал Мэтью. – Попробовать бы.

– Ещё попробуете, – с чувством ответил Семимес. – Ещё поедите вдоволь.

Несмотря на усталость, друзья убыстрили шаг и, обогнув липовую рощу, увидели ждавший их огонёк. Ждавший?..

…Чем ближе Дэниел и Мэтью подходили к дому Семимеса и его отца, тем отчётливее их охватывало какое-то новое волнение, навеянное («А твоя тайна видна отсюда?»)… навеянное чем-то, что исходило от дома, выросшего из манящего огонька во тьме. Тот безмятежный настрой, который заставлял их болтать попусту, шутить и быстрее передвигать ноги, как-то незаметно улетучился, и они не знали теперь, хотят ли переступить его порог. Что-то (то, что зовётся словом «тайна») было внутри него, и знал об этом… только свет. Он и нёс на себе печать этой тайны. Он был сдержанным и настороженным… и ещё каким-то: может быть, он побаивался чего-то… Он наполнял купол приземистого дома и растекался по небольшому подвластному ему пространству, которое со всех сторон окружали мгла и неизвестность или, может быть, не окружало вообще ничто, словно всё куда-то исчезло, по крайней мере, так могло показаться путникам в этот час. И это ничто за краем света, ничто, дышавшее отовсюду, не позволяло двум друзьям не только оглянуться назад, но и помыслить об этом. А впереди… Что смотрит на них так притворно, будто вовсе и не смотрит? Это – два окошка-глаза (отсюда ребятам было видно только два окна). В них – полусвет (а значит, и полутьма). В них – какая-то мысль. Светлая? Или… Окошки-глаза украдкой следят за ними, как за чужаками, которые явились из этой мглы или из этого ничего… Слева от дома, со стороны Дорлифа, если он ещё существует, стояла кудрявая изумрудная липа. За ней – ещё одна или две. Справа высилась бирюзовая ива. За ней – ещё то ли одна, то ли две. Свет купола по-хозяйски трогал их. Он будто проверял, на месте ли они, не украла ли их подкравшаяся темень и… не поглотила ли их тайна, которая поселилась в этом доме. А они, в ответ, роняли тени, показывая, что этого не случилось.