Братья Бри – Слёзы Шороша (страница 42)

Семимес торопился не ради того, чтобы быстрее вернуться домой с добычей, зажарить и засушить её. У него была другая цель.

– Готово, – сказал он, забросав ветками сумку с грибами и мешочек с листьями парата.

Он выпрямился, огляделся, чтобы запомнить место, и во всю прыть побежал в противоположную от Дорлифа сторону, в сторону Харшида, горного хребта, начинавшегося за лесом Садорн. Он должен был вернуться домой засветло, чтобы не тревожился отец. Во всём Дорлифе не было человека, ни юного, ни взрослого, который мог бы бежать так быстро и так долго, как он. Сегодня Семимес бежал так быстро, как никогда прежде. Он хотел, чтобы у него осталось больше времени на поиски. Он жаждал найти Слезу и надеялся отыскать Её среди камней у подножия Харшида или на его склонах. Это был бы лучший подарок для Фэлэфи.

Пять дней назад, собирая орехи, он прыгнул с дерева на дерево, но сорвался и упал. До дома Фэлэфи он допрыгал на одной ноге, вторая – висела как неживая. Конечно, она была живая, потому что боль была нестерпимая. Однако муж Фэлэфи, Верзила Лутул, качая головой, сказал:

– Твоя нога, Семимес, повисла как неживая, но ты не отчаивайся: Фэлэфи поставит её на место – она и оживёт.

Так оно и случилось. И теперь он бежал, словно волк, не знающий усталости, а потом поскачет по скалам подобно горному козлу, не ведающему страха высоты.

Лишь однажды Семимес видел Слезу. Как всегда, на первом в году сходе дорлифян (в этот раз Малам пришёл на него вместе с сыном) Хранители: Тланалт, у которого было две Слезы, Фэлэфи, получившая Слезу от Малама девяносто три года назад и не успевшая передать Её члену Управляющего Совета до того, как сама была избрана в него, и Суфус с Сэфэси, брат с сестрой, по очереди носившие на себе Слезу, – показывали свои Слёзы дорлифянам, тем самым держа перед ними немой отчёт в верном несении бремени, возложенного на Хранителей, и напоминая им об их, дорлифян, долге.

Последнее время одна мысль не отпускала Семимеса. Если он, Семимес, найдёт Слезу, он явится в Управляющий Совет и вручит Её Фэлэфи, и весь Дорлиф тотчас узнает об этом, и весь Дорлиф будет долго говорить и помнить об этом, и весь Дорлиф будет считать его отмеченным судьбой. Отмеченным судьбой. В этом не будет ни капли выдумки. Это будет чистая правда. И что важнее для него, отблагодарить Фэлэфи или стать знаменитым, он и сам этого не знал… Но ведь можно распорядиться Слезой и по-другому. Что худого в том, если Слеза, скрытая от глаз… камнем, о котором никто не ведает, переберётся под другой камень, о котором будет знать только он, Семимес. И тогда Слезу будет оберегать, как настоящий Хранитель, он, Семимес. Такому как он Слеза может пригодиться: мало ли что ждёт такого как он.

Семимес бежал, бежал и думал только о Слезе, пока ноги его не ощутили, что ступили на камни.

Дэниел очнулся и открыл глаза: нежно-зелёное волнистое покрывало висело высоко над пространством… Небо… Дэниел всё помнил, весь путь от начала до конца, до того момента, когда он, обессиленный преодолением собственного страха и нестерпимого желания остановиться, упал и потерял все ощущения. Он помнил, как в пути едва не оборвался узел, связывавший руки друзей. Кто-то из них двоих мог остаться внутри.

– Мэт! – с тревогой в голосе произнёс Дэниел имя друга.

– Дэн, – ответ прозвучал совсем рядом.

– Ты смотришь на это зелёное небо?

– Да. Кажется, это небо.

– Мэт, я не думаю, что это сон. И не думаю, что мы на небесах. Мы смогли выйти, и мы живы, не только наши души, но и наши тела… Если бы мы были на небесах, моя спина точно не ныла бы так.

– Дэн?

– Что?

– Шарик у тебя? – с каким-то непонятным напряжением в голосе спросил Мэтью.

– Почему ты спрашиваешь? Ты не просто спрашиваешь… Мэт, почему ты спросил об этом?

– Ты знаешь почему, – не сразу ответил Мэтью, и стало понятно, что он имеет в виду. – Но решать тебе.

– Я уже решил… Я открыл глаза, увидел это зеленоватое небо, и мне показалось, что я заново родился… там, где должен был родиться, то есть здесь.

– Может, твоего нового появления на свет и боялся Буштунц? И поэтому прятал от тебя странный шарик? Теперь мы с тобой понимаем, что это не детская игрушка.

– Ты можешь вернуться, Мэт. Я не обижусь на тебя. Но я здесь, чтобы знать всё… о себе.

– В чём-то я могу сомневаться, но одно я знаю точно…

– Я знаю, что ты знаешь точно, Мэт, – перебил его Дэниел. – Ты знаешь точно, что ты со мной.

– А я знаю, что ты это знаешь, Дэн. Просто эти слова придают мне решимости.

– Приятно вот так лежать и смотреть на небо… Эти небесные волны светятся.

– Почти как глобусы твоего деда.

– Шарик никуда не делся, Мэт. Он лежал около моей руки. Запомни на всякий случай: я кладу его в поясной кошелёк. И не беспокойся: сбежать мы всегда успеем.

– Дэн, глянь, сколько времени. Я, кроме лопаты, ничего с собой не взял, когда мы отправились искать твой клад.

– Мобильник в куртке… куртка на раскопках… мы вне времени…

– Тогда встаём? Начнём отсчёт времени и пространства?

– Страшно, – полушутя ответил Дэниел и потом добавил: – Встаём.

Дэниел и Мэтью поднялись, увидели друг друга (их разделяли небольшие камни) и, оглядевшись, поняли, что стоят посреди горного уступа.

– Я не помню, чтобы мы карабкались на гору, – сказал Дэниел.

– Теперь это неважно. Видишь лес? Нам надо спуститься к нему.

– Ты уверен? Может быть, нам стоит сесть и подумать? Может, надо подняться выше, и тогда мы увидим что-то ещё, кроме гор и леса?

– Сейчас день – тепло. К ночи мы продрогнем от холода и обессилеем от подъёма и голода. Да и скалолаз из меня никакой.

– Как и из меня, – заметил Дэниел. – Мэт, а ведь мы с собой ничего не взяли. Сейчас нам бы не помешали бабушкины сэндвичи, которыми мы подкармливали белок.

– Кажется, мы в поход не собирались, – с усмешкой ответил Мэтью, а потом, глядя в сторону леса, уже серьёзно добавил: – Но прогулка нам предстоит неблизкая. Давай посмотрим, где нам спуститься. И прошу тебя, будь осторожнее.

– И ты тоже.

– Двести тринадцать… Нет, Она не выбрала этот камень: он показался Ей не слишком радушным, он показался Ей грубым… да просто злючкой… Двести четырнадцать… Камешек за камешком, выемка за выемкой, расселинка за расселинкой.

Уже двести четырнадцать укромных мест, которые могли бы приютить Слезу, проверил Семимес.

– Двести пятнадцать… Только самые приветные, самые добрые, самые надёжные местечки, одно из таких. Другое бы Она не приняла. Она такая… правильная, такая чуткая. И Она нуждается в жалости, ведь Она… Слеза. Она жалеет, но и сама нуждается в жалости. И не всякий камешек может дать Ей приют и пожертвовать Ей часть своего покоя и тепла… Двести шестнадцать… Из этой расселинки веет холодом, даже моя рука чувствует это. Такая не может стать домиком для Слезы… Да… Слеза правильная. Она гораздо правильнее людей. По сравнению с Ней, они… они корявые… Они такие корявые! Слеза уравнивает всех людей, потому что для Неё они все корявые. Но Она… Она жалеет всех. Она может пожалеть даже самого корявого из них… если самый корявый отыщет Её, возьмёт Её осторожными пальцами и положит в норку… в мягкую, нетревожную норку… в Её новый домик… и согреет Её…

При этих словах в руке Семимеса появился небольшой мешочек из лилового бархата. Другой рукой Семимес подобрал привлёкший его взгляд камешек и опустил его в этот мешочек. Затем положил мешочек на камень, а сам устроился подле, прильнув щекой к бархату.

– …Согреет не только теплом бархата, но и своей слезой. Согреет Слезу слезой… Согреет Слезу слезой.

По щеке Семимеса скатилась не воображаемая, а самая настоящая слеза. За ней – другая…

– Может быть, судьба чем-то обделила его, но для Слезы люди все корявые. Может быть, судьба чем-то обделила его, но только не теплом души, но только не слезами. Может быть, он стал бы оберегать Её лучше, чем любой из Хранителей. У них много других забот, и порой они забывают про Слёзы, которые всегда с ними. Они привыкают к тому, что Слёзы всегда с ними, и забывают про Них. А этот корявый не забыл бы, потому что он никому не нужен, и ему никто не нужен… кроме Слезы… и его отца… Двести семнадцать…

Семимес выдернул руку из-под приподнятого камня и прижался к скале.

– Не вовремя. Как не вовремя, – прошептал он и, вынув палку из-за пояса, крепко сжал её.

Дэниел и Мэтью медленно, неуклюже спускались по склону.

– Дэн, подожди. Здесь не спустимся, не на что опереться. Передохни пока, а я попытаюсь пройти по тому уступу, справа. Дальше, кажется, будет легче.

Некоторое время они оценивали на глаз единственный доступный им путь.

– Он слишком узкий – соскользнёшь, – сказал Дэниел, сам не зная зачем.

– Не вижу, Дэн. Ничего другого, кроме этого уступа, не вижу. Не говори больше, что он узкий. Я пошёл.

– Он как раз такой, что нам по силам пройти по нему, – поспешил исправить свою ошибку Дэниел. – Ты пройдёшь, Мэт. И я следом за тобой.

– Жди – я дам знать.

Мэтью, прижимаясь к скале и нащупывая пальцами щербины, продвигался боком, медленно, с неведомым ему доселе чувством, которое пробуждает только близость к краю обрыва, и каждый его шажок укорачивал путь не больше, чем на длину ступни, и удлинял его на много таких шажков: чем они были короче, тем больше их было… За уступом его ждала небольшая площадка. Мэтью надо было просто прыгнуть. Но он остановился и ждал до тех пор, пока не почувствовал, что может оторвать своё окаменевшее тело от скалы, и пока с ног его не спала скованность. Потом прыгнул и только тогда задышал полной грудью, которую до этого сжимали между собой, словно тиски, камень и пропасть.