Братья Бри – Слёзы Шороша (страница 15)

Дэнни растерялся. Он не знал, что делать.

– Дедушка! – воскликнул он.

Буштунц собрался с последними силами.

– Дэнни, подойди ближе.

Дэнни склонился над ним.

– Возьми это, – сказал Буштунц еле слышно и глазами показал на правую руку: на ладони лежал бумажный комок. – Не разворачивай его… и не смотри… не смотри. Никому не показывай… никому не говори об этом.

Буштунц умолк – Дэнни испугался, что он умер. Он стал звать его:

– Дедушка! Дедушка! Ты жив?

Рот дедушки шевельнулся, но на то, чтобы превратить мысли в слова, у старика не хватило сил.

– Дедушка! – снова позвал его Дэнни.

Буштунц прошептал:

– Отнеси в лес… и закопай. Прошу… Дэнни… сделай это… сейчас же. И забудь… Забудь навсегда… Ты понял?

– Да, дедушка. Я всё сделаю, как ты сказал. Я на велосипеде быстро отвезу это в лес и закопаю. Я возьму лопатку.

– Иди.

– Дедушка, а как же ты? Я позвоню…

– Нет. Иди.

– А как же ты?

– Я с тобой, – выдохнул Буштунц, глаза его слабо улыбнулись и закрылись.

Дэнни сделал всё, как сказал дедушка. Он, повинуясь воле умирающего и страху возвращаться в тот день, забыл об этом бумажном комочке. На восемь лет. Теперь он всё вспомнил. Теперь он знал правду о смерти дедушки… Но не всю. Часть правды, в которой пряталась тайна, старик унёс с собой.

Когда Тимоти Бейл, отчаявшись найти то, что искал по приказу Торнтона, покинул дом Буштунца, старик встал, превозмогая бессилие, только ради одного. Он не стал поднимать с пола даже дорогие его сердцу глобусы: у него не осталось ни сил, ни времени на то, чем была для него эта жизнь. Он встал ради одного: подойдя к настенным часам, он просунул руку между ними и стеной и из их корпуса извлёк вещь, которую в детстве каждый год вешал на рождественскую ёлку, вещь, которая давно свыклась с ролью невольного счётчика времени и которая ни на одну из сосчитанных ею секунд не забыла то, о чём забыл её хозяин, то, что она готова была напомнить ему в любой момент. Буштунц подошёл к окну и стал рассматривать её, силясь понять, чем она могла привлечь сегодняшнего гостя. Вещь ответила ему – он содрогнулся и на мгновение будто ослеп. И, погружённый в черноту, вдруг вспомнил всё, что было с ним до озера, вспомнил значение двух слов под рисунком на листочке коварного гостя. И тогда сердце его дало ему знак, что он умирает. Ноги его подкосились, и он упал. Холодеющей рукой он придвинул к себе неподатливый лист бумаги, лежавший на полу, и положил его себе на грудь. Другой рукой осторожно опустил на него частицу своей жизни, которая открылась ему непоправимо поздно, завернул её в бумажный саван и стал сдерживать смерть до прихода Дэнни…

Глава десятая

Каракули в дневнике

Дэниел листал дневник Дэнби Буштунца, пробегая глазами лишь отдельные, случайно выхваченные строчки. Ему доставляло радость ощущение присутствия человека, который был дорог ему и с которым, как ему казалось, он общался бы теперь гораздо больше. Он что-то шептал себе под нос, покачивал головой, усмехался… Кристин не мешала этому интимному процессу.

В дневнике Дэниел наткнулся на необычную запись. Сначала он не придал ей никакого значения. Интерес к ней вызвало то, что она повторилась ещё семь раз. И всякий раз она была на странице одна, с ней не соседствовали другие тексты, как это было на остальных страницах тетради. Сама запись показалась Дэниелу странной. На первый взгляд – две строчки слов, образующих предложение. Но прочитать его было невозможно: каждое из восьми слов (вроде бы слов) составляли небрежно привязанные друг к другу каракули. В целом запись была неровная, неуверенная, слепая, чем-то раздражающая, отталкивающая. Внизу – что-то вроде подписи из таких же каракулей.

– Крис, взгляни-ка на эту запись в дневнике юного Буштунца, – Дэниел показал ей страничку, держа тетрадь в своей руке.

Кристин кинула взгляд на строчки и тут же, свернув на обочину, резко затормозила.

– Что случилось? Я тебя отвлёк?

Кристин была бледна и явно чем-то напугана.

– Не молчи, Крис! Что с тобой?

– Прости, Дэн, – тихо, не поворачивая лица к нему, сказала Кристин.

– Что? Говори же!

– Но ведь это дневник твоего дедушки, и я боюсь обидеть тебя, – нехотя, исподволь начала Кристин, понимая, что без объяснений не обойтись.

– Почему? Почему обидеть?! Не понимаю! Во всяком случае, я прошу тебя ничего не скрывать! – выпалил в недоумении Дэниел.

– Хорошо, Дэн, я скажу, скажу, – напряжённо произносила слова и так же напряжённо держалась Кристин. – Это – бездна! В этих словах заключена бездна! И мне не по себе от них! Мне жутко!

– Ты что, поняла текст?! На каком он языке, чёрт возьми?! Что ты несёшь, Крис?!

– Ты уже обиделся. У тебя металл в голосе.

– Да ничего я не обиделся. Видела б ты сейчас себя!

– Можешь не смотреть на меня! – с этими словами Кристин отвернулась и умолкла.

Немного успокоившись, Дэниел сказал:

– Ладно, Крис, не молчи. Я от непонимания вспылил.

– Я сама ничего не понимаю. Просто мне вдруг стало страшно. И я не знаю, как тебе объяснить. Я ничего не прочитала. Я ровным счётом ничего не поняла и не знаю этого языка. Я… я уловила что-то. Это связано с записью. Этим повеяло от неё.

– Чем повеяло?

– Не знаю. Наверно, мы все сошли с ума с этим Торнтоном. Давай больше об этом не говорить.

– Крис! Причём же здесь Торнтон, если дневник вёл мой дедушка?

– Это… как сгинуть – вот чем повеяло! Видом изнутри – вот чем повеяло! Дэн, сядь, пожалуйста, за руль, я не смогу вести.

Только в тот год, и ни в какой другой, в год, когда Дэнби исполнилось четырнадцать лет, он восемь раз сделал в своём дневнике эту странную запись. Каждую из восьми ночей его выталкивал из сна чуждый душе шёпот. Он вдруг вторгался в мир грёз извне, разрушая его и пугая Дэнби. Мальчик боялся повернуться лицом к шёпоту, потому что предчувствовал страшное видение. Спасаясь от шёпота, от подстерегавшего его видения, он пробуждался. Но пробуждение не было полным. Повинуясь воле, стоявшей за шёпотом, Дэнби вставал с кровати, подходил к столу, открывал дневник и записывал услышанное во сне. На этом гнетущая связь обрывалась, и мальчик снова ложился и засыпал. Наутро Дэнби сразу открывал дневник: ему очень хотелось знать, был ли это всего лишь сон, и тогда в дневнике не появилось бы никаких новых записей, или он на самом деле вставал посреди ночи, чтобы записать что-то очень важное. Солнечный свет не рассеивал ощущения значимости услышанного. Дэнби открывал дневник и находил на чистой странице две строчки непонятного текста. Значит, он записал это не совсем во сне. Значит, он записал это не совсем наяву. Жаль только, что ничего нельзя понять.

Дэниел и Кристин ехали молча. Кристин ругала себя за то, что позволила интуиции огрызнуться на эти каракули, эти немые пугала, и своей выходкой невольно бросила тень на дедушку Дэна. Она ругала себя и одновременно укреплялась в догадке, что с тетрадной странички на неё смотрели знаки ужаса, нацарапанные наивной детской рукой. Попытка же уговорить себя, что её сиюминутная реакция на запись в дневнике всего лишь что-то вроде головокружения от долгой голодной дороги, представилась ей в виде дурацкой кляксы, которая, по определению, не может соседствовать с этими двумя строчками. Кристин очень хотела объясниться с Дэниелом, сказать ему какие-то добрые слова о его дедушке, о том, что… Но ей не нравилось всё, что она придумывала под нудный вой мотора, и она так ничего ему и не сказала.

Дэниел крепко сжимал руль, помогая этим произнести слова клятвы, которую он мысленно давал себе и дедушке. Он обещал, что дневник Дэнби Буштунца будет с этой минуты всегда с ним, что он не позволит попасть ему в чей-то потайной шкафчик и что он доберётся до истины, которая – он был в этом уверен – скрывается за странной записью, чего бы это ему ни стоило. И теперь Дэниел знал, что он должен сделать в ближайшее время. Ему хотелось сказать об этом Кристин, которая всегда помогала ему, жертвуя какими-то своими делами. Но он, почему-то, оставил свои мысли и планы при себе.

Глава одиннадцатая

«Я должен идти»

– Привет, Мэт. Боялся, что не застану тебя дома. Специально прилетел в воскресенье.

– Здравствуй, Дэн. А что ж не позвонил? Я бы тебя встретил в аэропорту.

– Боялся, – усмехнулся Дэниел. – Боялся узнать заранее, что мой план срывается: вдруг ты опять тачку перегоняешь.

– Проходи в дом.

– Да нет. Я, наоборот, тебя вытащить хочу… на прогулку. Честно говоря, даже к бабушке не зашёл, из аэропорта сразу к тебе.

– Почему к бабушке не зашёл? Что за спешка? Трудно поверить, что Дэниел Бертроудж первым делом не повидался с бабушкой.

– Успею. Сначала дело одно, очень важное, – серьёзно ответил Дэниел. – Оно связано с моим дедушкой. Спешка – внутри меня, из-за этого дела. По дороге расскажу. Возьми лопату и пойдём.

– Клад искать, что ли?

– Клад.

Мэтью сходил за лопатой, и друзья, как в детстве, отправились по знакомой дороге, ведущей к озеру.

– Мэт, два дня назад я разговаривал с человеком (его зовут Тимоти Бейл), который был причастен к смерти дедушки.

– Ну и дела! Жаль, меня с тобой не было.

– Подожди. Не всё так просто. Он покаялся, и я простил его. Восемь лет назад он заявился к Буштунцу и потребовал отдать какую-то вещь. О вещи знал художник, о котором я говорил тебе в прошлый раз. Он-то и хотел её заполучить и подослал Бейла. Бейл перестарался: так надавил на старика, что тот не выдержал. Но вещь не отдал – надо было знать Буштунца. Перед смертью дед передал мне ту самую вещь. Её-то мы и должны найти. Я закопал её тогда, восемь лет назад.