Борис Зубавин – После войны (страница 8)
— А теперь обрезайте провода вот у этой опоры.
Подняв столб, мы стали натягивать и сращивать провода. Только теперь дошел до нас замысел сержанта Зозули.
Этим способом мы до обеда восстановили больше половины столбов телефонной линии. Окрыленные успехом, мы работали быстро, горячо.
— Если так дело пойдет, то сегодня закончим, — заключил я.
Сержант улыбнулся и хитро посмотрел на меня своими прищуренными глазами:
— Не говори «гоп», пока не перескочишь!
(Намек на прошлогодний переход по памирскому тракту.)
Солдаты привезли три столба. Это был весь запас. Больше их негде было взять. А нам нужно пять. Как быть?
— А если расколоть вдоль одну старую опору? — несмело предложил я.
— Правильно, — согласился Зозуля. — Вот видите, и выход нашелся.
Под вечер сидим на камне и толкуем о том о сем. А известно, здесь вторая половина дня — период обвалов. И вот как загремит на сопредельной стороне, мы даже вздрогнули. Нам хорошо видно, как с вершины летит, клубясь, облако снежной пыли, а перед ним, точно убегая, стремительно катится по скале белая полоса снега. Она падает и с силой ударяется о подошву горы. Словно от взрыва, поднимается к нему столб снежной пыли и, разрываясь в клочья, плывет над рекой.
К вечеру мы уже заканчивали работу, возились около большого выступа скалы. Это — самое опасное место. Здесь обвалы частенько нарушают линию связи. Они всегда идут на этот выступ и, разбиваясь о него, двумя потоками устремляются к реке, сметая все на своем пути.
Сержант Зозуля долго смотрел на этот выступ, потом вскарабкался на него.
— Да здесь столб можно поставить, расщелина есть! — закричал он сверху. — Тогда никакой обвал не оборвет провода.
Мы обрадовались его предложению. Ведь больше всего достается от этих обвалов нам, линейщикам. Оборвался провод — и тащись в ночь и в холод, ищи порыв. А ведь много лет стоит эта линия, сотни раз обвалы рвали провода, и никто не додумался до такой простой вещи!
И вот столб стоит на выступе скалы, провода немножко провисли, но ничего, обвал их не достанет.
Работа закончена. Темнеет. Мы вьючим инструменты, сержант Зозуля забирается на столб, возвышающийся на выступе скалы, и подтягивает провод. Вот он покончил со всем и по выступу стал спускаться. И тут загудел обвал. Услышав шум, мы с младшим сержантом отскочили в сторону. В опасном положении оказался сержант Зозуля: он спустился лишь до половины скалы. Соскочить вниз он уже не успеет, его накроет снежная лавина.
— Уходи-и! — кричит ему что есть силы младший сержант Кравцов.
Но Зозуля, запрокинув голову, смотрит на скалу и не двигается с места.
— Ну чего он стоит! С ума сошел! — Я вижу, как вздрагивают губы младшего сержанта.
А леденящий душу гул все сильней звенит в ушах. Кажется, доведись мне, я, ни о чем не думая, уже давно соскочил бы вниз. Но сержант почему-то не делает этого…
Наконец он хватается руками за камень, подтягивается. Прыжок — и он уже на вершине выступа. Зозуля тут же плашмя падает на камень, ползет и хватается за столб. И только он дотянулся до столба, как со страшной силой о выступ ударил обвал. Мощная волна могла сбросить сержанта с выступа, если бы в это мгновение он расслабил руки.
Огромное облако снежной пыли рассеялось. Мы быстро взобрались на насыпь обвала и увидели: стоит на выступе наш сержант и стряхивает снег. Заметил нас, весело крикнул:
— Ну, як там, все живы?
— А вы?
— Да меня чуть не смахнуло с этой лысины!
Мы подбегаем к нему и горячо жмем руку.
— Завидная у вас смелость и выдержка, товарищ сержант! — с восхищением говорит Кравцов.
Мы выводим из укрытия своих навьюченных коней и трогаемся в путь. Делать здесь больше нечего, задание выполнено.
Георгий Дмитриев
ХОЧУ ЛОВИТЬ ЯНГИ
С позавчерашнего вечера, когда начальник заставы назвал на боевом расчете недоброе имя Янги, Хурмат принимался думать о нем по многу раз в день. «Сейчас мы все должны охранять границу особенно бдительно, — сказал начальник. — Нам известно, что опять идет Янги. Он несет терьяк[1] и другую контрабанду. Он ловкий и хитрый и знает эти места не хуже нас».
Хурмат думал: тот ли это Янги, которого он видел в своем кишлаке, когда учился в школе? Он думал об этом и в наряде, и когда чистил вольер своей овчарки Альфы, и когда помогал старшине разгружать машину с капустой, и нынче утром на занятиях. Хурмат хотел спросить об этом у начальника, но, как всегда, его сдерживало чувство стесненности: говорил он по-русски трудно, медленно, и тому, с кем говорил, приходилось ждать каждое слово. Правда, начальник никогда не торопил его и сам говорил с ним не спеша. После занятий он обычно оставался с Хурматом и совсем медленно, чтобы солдат успел записать конспект, диктовал ему самое главное.
Так было и на этот раз. Кончив беседу, начальник показал Хурмату глазами, чтобы он остался, и, трогая свой длинный нос, — такая уж у него была привычка: и в раздумье и в волненье трогать нос, — стал диктовать:
— Отстаивая идею… мирного сосуществования… Записал? …государств с различным строем…
В комнате становилось душно, потому что солнце уже заглянуло и на эту сторону дома. Песчаная степь за окном начинала вздыхать тяжко и знойно.
— Зорко следить за всеми, кто пытается нарушить мир… и, понимаешь, схватить их вовремя за руки…
Дописав последнее слово, Хурмат встал:
— Разрешите доложить?
Начальник взглянул на часы, вздохнул неприметно и все-таки сказал, садясь:
— Давай Миракбаев.
— Янги идет сюда? — спросил Хурмат.
Начальник кивнул, показал глазами, чтобы солдат сел.
— Он совсем плохой человек, — сказал Хурмат.
Начальник опять согласно кивнул.
— Я его смотрел. Совсем живой смотрел. — Хурмат чувствовал, что вспотел, — так старался говорить правильно и быстро.
— Как! — Начальник даже привстал, крепко дернув свой нос. — Где?
— Нет! — крикнул Хурмат. — Три года прошла..
— Ага, — сказал начальник, сразу успокоившись. — Три года? — Он сморщил лоб, что-то прикидывая. Миракбаев — казах, но родился, жил и учился в Кара-Калпакии, в одном из кишлаков на берегу Аму. Вполне мог там быть в это время Янги, шнырявший, когда удавалось ему прорваться, по всей Аму — от Термеза до Муйнака. — Думаешь, тот самый?
— Имя другой такой нету, — сказал Хурмат.
— Верно, имя отметное… Рассказывай, — начальник сел поудобнее, собираясь слушать. — Все рассказывай, про такого побольше знать надо.
Хурмат встал — так легче говорить — и начал рассказывать.
В то жаркое лето Аму-Дарья совсем взбесилась. Она металась, словно рыжий жеребец, укушенный слепнем. Она отваливала куски берега, как щедрый хозяин отваливает гостям куски мяса, самые жирные: сад, пашню, ею же вспоенные. После одной такой страшной ночи она ворвалась под утро в кишлак, отрезав от него, как ножом, семь дворов. В клокочущей пене распадались на куски глинобитные хижины и дувалы, крутились голые корни вывернутых урючин. Ревели ишаки и верблюды. А потом рассветную мглу прорезал неистовый крик женщины: захлестываемая волнами маленькая лодка-каик уносила от берега мальчишку, ее сына…
Хурмат рассказывал, мучительно подбирая слова. Начальник терпеливо и методически повторял каждую фразу.
— Тут были три большие люди. Здоровые люди, — говорил Хурмат.
— Трое взрослых, сильных мужчин, — поправлял начальник.
— Трое взрослых, сильных мужчин, — повторял, как эхо, Хурмат и продолжал рассказ.
Это были рыбаки, отец и дядя Хурмата. Третьего, с густыми нависшими бровями, он не знал. Оба рыбака бросились в мутный, сразу подхвативший их водоворот, и скоро ни их, ни каика не стало видно. Но вот из мглы показался смоляной нос каика с ревущим в голос мальчишкой; рыбаки, надрываясь, с трудом пристали к осыпающемуся берегу, где металась женщина и недвижно стоял бровастый, в рваной стеганке незнакомец.
Отец, мокрый с головы до ног, вздрагивая плечами, подошел к нему:
— А ты трус, Янги.
Из-под нависших бровей сверкнул на него недобрый взгляд. В ту самую минуту вода вынесла обломок доски с дрожащим на ней, повизгивающим куцым щенком. Доску тоже тащило в стремнину. Ни минуты не думая, тот, кого отец назвал трусом, кинулся в воду. В несколько сильных взмахов он настиг щенка, схватил за загривок и, тяжело борясь с течением, выволок его на берег, хотя и гораздо ниже того места, где стоял отец. Мокрый Янги шел сюда, плечи его не дрожали. Благодарный щенок плелся за ним. Поравнявшись с отцом, Янги грубо отбросил завизжавшего щенка ногой.
— Да, — сказал отец, — ты не трус, но ты плохой человек. Шел бы ты лучше от нас со своим нечестным товаром.
И, схватив за руку сына, пошел домой.
Так рассказывал Хурмат. Начальник вытирал пот со лба. В комнате стало совсем жарко, небо в окнах выцвело и колыхалось от горячего дыхания степи, как полотнище на ветру.
— Я думал целый день, потом говорил отцу: «Плохого надо ловить, судить». Отец говорил мне: «Янги бежит, как кулан, плывет, как рыба, убивает без промашки, как барс».
— Без промаха.